— Очень хорошо. Я начинаю, и каждый задает по одному вопросу. Операция, состоящая в нанесении на твердое тело покрытия из металла, растворенного в жидкости под действием электрического тока; не звучит ли это похоже на название старинного судна с латинским парусом и водоизмещением в сто тонн?
— Ну конечно, — сказала Талита, откидывая волосы назад. — Снимать одежду, веселить, привораживать, уводить в сторону, вести за собой — не одного ли они корня со словом, означающим получать растительные соки, предназначенные для питания, как, например, вино, оливковое масло и т. п.?
— Очень хорошо, — снизошел Оливейра. — Растительные соки, как, например, вино, оливковое масло… Никогда не приходило в голову считать вино растительным соком. Великолепно. А теперь слушай: религиозная секта, заболевание, большой водопад, потускнение глазного хрусталика, передняя лапа морского зверя, американский коршун, — не похоже ли это на термин, означающий по-гречески «очищение» в применении к трагедии?
— Как прекрасно, — сказала Талита, загораясь. — Замечательно, Орасио. Как ты умеешь извлечь самый сок из «кладбища».
— Растительный сок, — сказал Оливейра.
Дверь открылась, и в комнату, бурно дыша, вошла Хекрептен. Хекрептен, крашеная блондинка, не говорила, а сыпала словами; ее ничуть не удивило, что шкаф опрокинут на кровать, а человек сидит верхом на доске.
— Ну и жара, — сказала она, сваливая пакеты на стул. — Худшего времени ходить по магазинам не придумаешь, поверь. А ты что тут делаешь, Талита? Почему-то я всегда выхожу на улицу во время сиесты.
— Ладно, ладно, — сказал Оливейра, не глядя на нее. — А теперь, Талита, твоя очередь.
— Больше не вспоминается.
— Подумай, не может быть, чтобы не вспомнилось.
— А все зубной врач, — сказала Хекрентеи. — Как до пломбы доходит — всегда назначает мне самое неудобное время. Я тебе говорила, что должна идти к зубному?
— Вспомнила один, — сказала Талита.
— А что получается, — сказала Хекрептен. — Прихожу к зубному, это на улице Уорнес. Звоню у дверей, выходит служанка. Я ей говорю: «Добрый день». А она: «Добрый день. Проходите, пожалуйста». Я вхожу, она проводит меня в приемную.
— Вот он, — сказала Талита. — Толстощекий толстосум на плоту из толстых бревен плывет по реке, где водится толстолобик и толстобрюхие ящерицы, а в толще ила — толстокожие жуки. Вот видишь, слова все придумала, осталось положить вопросы на весы.
— Какая прелесть, — поразился Оливейра. — Просто потрясающе.
— Она мне: «Посидите минутку, пожалуйста». Я сажусь и жду.
— У меня остался еще один, — сказал Оливейра. — Погоди, я немного забыл.
— Там еще две сеньоры были и один сеньор с ребенком. А время как будто не двигается. Представляешь, я успела прочитать три номера «Идилиос», от корки до корки. Ребенок плачет, бедненький, а папаша нервничает… Не скажу лишнего, но прошло больше двух часов, я ведь пришла в половине третьего. Наконец моя очередь, и зубник говорит: «Проходите, сеньора»; я вхожу, и он мне: «Не беспокоило лекарство, которое я положил в прошлый раз вам на зуб?» Я ему: «Нет, доктор, чего ему беспокоить. Да я и жевала все время другой стороной». Он мне: «Очень хорошо, так и надо. Садитесь, сеньора». Я сажусь, а он мне: «Пожалуйста, откройте рот». Очень любезный доктор.
— Ну вот, — сказал Опивейра. — Слушай хорошенько, Талита. Что ты оглядываешься?
— Смотрю, не вернулся ли Ману.
— Он вернется, жди больше. Лучше слушай: действие и результат на турнирах и состязаниях, когда всадник заставляет своего коня удариться грудью о грудь коня противника, — не похоже ли то, что произойдет, на кризисное состояние во время тяжелой болезни?
— Странно, — задумалась Талита. — Есть такое слово в испанском языке?
— Какое ты имеешь в виду?
— Что получается, когда всадник заставляет своего коня удариться грудью о коня соперника.
— Да, во время турнира или состязания, — сказал Оливейра. — Оно есть в словаре, че.
— Кризис, — сказала Талита, — тоже красивое слово. Жаль только, что обозначает печальное.
— Ха, а как быть со словом «брак» в смысле союз — таких слов полно, — сказал Оливейра. — Этим занимался аббат Бремон, но тут ничего не поделаешь. Слова, как и мы, рождаются каждое на свое лицо, вот так. Вспомни, пожалуйста, какое лицо было у Канта. Или у Бернардино Ривадавии, чтоб далеко не ходить.
— Мне поставили пластиковую пломбу, — сказала Хекрептен.
— Жуткая жарища, — сказала Талита. — Ману говорил, что пошел за шляпой.
— Этот принесет, жди, — сказал Оливейра.
— Если ты не против, я брошу кулечек и вернусь к себе, — сказала Талита.
Оливейра оглядел мост, раскинул руки в стороны, как бы измеряя ширину окна, и кивнул.
— Вряд ли попадешь, — сказал он. — А с другой стороны, как-то не по себе, что ты торчишь на адском морозе. Чувствуешь, у тебя на волосах и под носом сосульки?
— Не чувствую, — сказала Талита. — Сосульки, наверное, тоже кризисное состояние?
— В некотором роде конечно, — сказал Оливейра. — Эти вещи при всем своем различии похожи, как мы с Ману, если призадуматься. Согласись, мы и ссоримся с Ману потому, что слишком похожи.
