— На середине? Да ты только-только оторвалась от окна. До середины тебе еще метра два, не меньше.
— Немного меньше, — сказал Оливейра, подбадривая. — Сейчас я тебе кину веревку.
— По-моему, доска подо мной прогибается, — сказала Талита.
— Ничего подобного, — сказал Тревелер, сидевший на другом конце доски, в комнате. — Только немного вибрирует.
— И кроме того, ее конец лежит на моей доске, — сказал Оливейра. — Едва ли обе доски свалятся сразу.
— Конечно, но не забудь: я вешу пятьдесят шесть килограммов, — сказала Талита. — А на середине я буду весить самое меньшее двести. Я чувствую, доска опускается все больше.
— Если бы она опускалась, — сказал Тревелер, — у меня бы уже ноги оторвались от пола, а я опираюсь ими на пол, да еще согнул их в коленях. Правда, бывает доски переламываются, но очень редко.
— Продольное сопротивление на разрыв волокон древесины довольно высокое, — вступил Оливейра. — Такое же, как например, у вязанки тростника и тому подобное. Я полагаю, ты захватила заварку и гвозди.
— Они у меня в кармане, — сказала Талита. — Ну, бросай веревку. А то я начинаю нервничать.
— Это от холода, — сказал Оливейра, сворачивая веревку, как это делают гаучо. — Осторожно, не потеряй равновесия. Пожалуй, для уверенности, я наброшу на тебя лассо, чтобы ты его ухватила.
«Интересно, — подумал он, глядя на веревку, летящую над головой Талиты. — Все получается, если захочешь по-настоящему. Единственное фальшивое во всем этом — анализ».
— Ну вот, ты почти у цели, — возвестил Тревелер. — Закрепи ее так, чтобы можно было связать разошедшиеся концы.
— Обрати внимание, как я набросил на нее аркан, — сказал Оливейра. — Теперь, Ману, ты не скажешь, что я не мог бы работать с вами в цирке.
— Ты оцарапал мне лицо, — жалобно сказала Талита. — Веревка ужасно колючая.
— В техасской шляпе выхожу на арену, свищу что есть мочи и заарканиваю весь мир, — вошел в раж Оливейра. — Трибуны обрушиваются аплодисментами, успех, какого цирковые анналы не помнят.
— Ты перегрелся на солнце, — сказал Тревелер, закуривая сигарету. — Сколько раз я говорил — на называй меня Ману.
— Не хватает сил, — сказала Талита. — Веревка шершавая, никак не завязывается.
— В этом заключается амбивалентность веревки, — сказал Оливейра. — Ее естественная функция саботируется таинственной тенденцией к нейтрализации. Должно быть, это и называется энтропией.
— По-моему, хорошо закрепила, — сказала Талита. — Может, еще раз обвязать, один конец получился намного длиннее.
— Да, обвяжи его вокруг доски, — сказал Тревелер. — Ненавижу, когда что-то остается и болтается, просто отвратительно.
— Обожает совершенство во всем, — сказал Оливейра. — А теперь переходи на мою доску: надо опробовать мост.
— Я боюсь, — сказала Талита. — Твоя доска выглядит не такой крепкой, как наша.
— Что? — обиделся Оливейра. — Не видишь разве — это настоящая кедровая доска. Разве можно ее сравнить с вашим сосновым барахлом. Спокойно переходи на мою, не бойся.
— А ты что скажешь, Ману? — спросила Талита, оборачиваясь.
Тревелер, собираясь ответить, оглядел место соединения досок, кое-как перевязанное веревкой. Сидя верхом на доске, он чувствовал: она подрагивает, не поймешь, приятно или неприятно. Талите достаточно было упереться руками, чуть-чуть продвинуться вперед — и она оказывалась на доске Оливейры. Конечно, мост выдержит, сделан на славу.
— Погоди минутку, — сказал Тревелер с сомнением. — А ты не можешь дотянуться до него оттуда?
— Конечно, не может, — сказал Оливейра удивленно. — Зачем это? Ты хочешь все испортить?
— Дотянуться до него я не могу, — уточнила Талита. — А вот бросить ему кулек — могу, отсюда это легче легкого.
— Бросить, — расстроился Оливейра. — Столько возились, а под конец хотят просто бросить — и все.
— Тебе только руку протянуть, до кулька сорока сантиметров не будет, — сказал Тревелер, — и незачем Талите добираться до тебя. Бросит тебе кулек — и привет.
— Она промахнется, как все женщины, — сказал Оливейра. — И заварка рассыпется по мостовой, я уж не говорю о гвоздях.
— Не беспокойся, — сказала Талита и заторопилась достать кулек. — Может, не в самые руки, но в окно-то попаду.
— И заварка рассыпется по полу, а пол грязный, и я потом буду пить мерзкий мате с волосами, — сказал Оливейра.
— Не слушай его, — сказал Тревелер. — Бросай и двигай назад.
Талита обернулась и посмотрела на него, чтобы понять, всерьез ли он. Тревелер глядел на нее: этот его взгляд она хорошо знала и почувствовала, как ласковый озноб пробежал по спине. Она сжала кулечек и примерилась.
Оливейра стоял опустив руки; казалось, ему было совершенно все равно, как поступит Талита. Он пристально посмотрел на Тревелера поверх головы Талиты, а Тревелер так же пристально смотрел на него. «Эти двое между собой перекинули еще один мост, — подумала Талита. — Упади я сейчас, они и не заметят». Она глянула на брусчатку внизу: служанка смотрела на нее разинув рот; вдалеке, из-за второго поворота, показалась женщина, похоже, Хекрептен. Талита застыла, опершись о доску рукой, в которой сжимала кулечек.
