— Масло растаяло, — сказала Хекрептен, намазывая ломоть черного хлеба. — В жару с маслом просто беда.
— И самая страшная разница — в этом, — сказал Оливейра. — Самая страшная. Два типа с одинаково черными волосами, с лицами типичных буэнос-айресских гуляк, одинаково презирающие почти одно и то же, и ты…
— Ну, я… — сказала Талита.
— Не отмежевывайся, — сказал Оливейра. — Это факт: ты в определенном смысле присоединяешься к нам обоим и тем самым увеличиваешь наше сходство и, следовательно, наше различие.
— Мне не кажется, что я присоединяюсь к вам обоим, — сказала Талита.
— Откуда ты знаешь? Как ты можешь знать? Вот ты у себя в комнате, живешь там, варишь-паришь, читаешь энциклопедию по самообразованию, вечером идешь в цирк, и тебе всегда кажется, что ты там, где находишься в данный момент. А ты никогда не обращала внимания на дверные ручки, на металлические пуговицы, на кусочки стекла?
— Иногда обращала, — сказала Талита.
— Если бы обращала, то заметила бы, что повсюду и там, где ты меньше всего ждешь, множество изображений повторяют каждое твое движение. Знаешь, я ужасно чувствителен к этим идиотским вещам.
— Ну-ка, выпей молока, его уже пенкой затянуло, — сказала Хекрептен. — Почему вы всегда говорите о каких-то странных вещах?
— Ты слишком серьезно относишься ко мне, — сказала Талита.
— О, такие вещи не нам решать, — сказал Оливейра. — Все имеет свой порядок, мы над ним не властны, и случается, нас донимает вовсе не самое серьезное. Я говорю тебе это в утешение. К примеру: я хотел выпить мате. А тут, пожалуйста, является эта и начинает варить кофе с молоком, хотя никто ее не просил. А в результате: если я его не выпью, то образуется пенка. В общем, ничего серьезного, а раздражает. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— О да, — сказала Талита, глядя ему прямо в глаза. — Ты и в самом деле ужасно похож на Ману. Вы оба умеете так говорить про кофе с молоком, что в конце концов начинаешь думать, будто кофе с молоком и мате в действительности…
— Вот именно, — сказал Оливейра. — В действительности. Таким образом, мы можем вернуться к тому, о чем я говорил раньше. Разница между Ману и мною состоит в том, что мы почти одинаковые. А в этом случае мельчайшее различие подобно грандиозному катаклизму. Мы друзья? Да, конечно, но я бы ничуть не удивился, если бы… Обрати внимание: с тех пор как мы знакомы, я могу тебе это сказать потому, что ты и сама это знаешь, с тех пор как мы знакомы, мы только и делаем, что цепляем друг друга. Ему не хочется, чтобы я был таким, какой я есть, стоило мне взяться гвозди выпрямлять, он из этого целую историю раздул и тебя мимоходом запутал. Не нравится ему, что я такой, какой я есть, потому что в действительности многое из того, что приходит мне в голову, многое из того, что я делаю, как бы выскальзывает у него из-под носу. Он еще подумать об этом не успел, а это уже — бац! — готово. Бам-бам-бам, он выглядывает в окно, а я уже выпрямляю гвозди.
Талита оглянулась и увидела тень Тревелера, который слушал, укрывшись между комодом и окном.
— Не надо преувеличивать, — сказала Талита. — А тебе не пришли бы в голову некоторые вещи, до которых додумается Ману.
— Например?
— Молоко стынет, — недовольно сказала Хекрептен. — Хочешь, я подогрею его, дорогой?
— Сделай лучше флан на завтра, — посоветовал Оливейра. — Продолжай, Талита.
— Нет, — сказала Талита со вздохом. — Ни к чему. Такая жара, по-моему, я сейчас упаду в обморок.
Она почувствовала, как мост под ней дрогнул, — это Тревелер сел верхом на доску по ту сторону подоконника. Навалившись грудью на подоконник, но не перевешиваясь через него, Тревелер положил на доску соломенную шляпу и метелочкой из перьев стал подталкивать ее к Талите сантиметр за сантиметром.
— Чуть-чуть в сторону, — сказал Тревелер, — и она упадет вниз, а там ищи-свищи.
— Лучше бы мне вернуться в комнату, — сказала Талита, жалобно глядя на Тревелера.
— Но сначала ты должна передать траву Оливейре, — сказал Тревелер.
— Теперь уже не обязательно, — сказал Оливейра. — Если она собирается бросать кулек в окно, то может и не бросать.
Талита посмотрела на одного, потом на другого и замерла неподвижно.
— Тебя трудно понять, — сказал Тревелер. — Столько сил потрачено, а выходит, что тебе все равно, получишь ты мате или нет.
— Минутная стрелка на месте не стоит, друг мой, — сказал Оливейра. — В непрерывном пространстве — времени ты движешься со скоростью гусеницы. Подумай, сколько всего произошло с тех пор, как ты отправился за своей трухлявой шляпой. Цикл мате завершился безрезультатно, а между тем сюда шумно явилась верная Хекрептен, до зубов вооруженная множеством кулинарных затей. И теперь мы находимся в кофейно-молочном секторе — ничего не поделаешь.
— Ну и доводы, — сказал Тревелер.
