В полдень, как Золушка на балу, бабушка начинает нервничать и суетится. Она торопится надавать нам впрок полезных советов, снова и снова переспросить – довольны ли мы едой. И ровно в полпервого, как боевой конь, услышавший полковую трубу, бабуля рвется на простор. Удержать ее нельзя ничем, и горе тому, кто на это решится! Судочком ему по глупой голове…
Иногда, правда, «сценарий бабушкиной гастроли», как говорит наша мама, меняется. Бабуля, исчерпав все темы для беседы с нами, нервно ищет – какую бы ощутимую пользу принести нашему дому. Польза всегда в одном – надо помыть полы!
В начале бабушкиных набегов, когда мама еще выдерживала заряд бодрости по субботам, она пыталась бабушке объяснить, что полы у нас чистые. И кони по ним копытами не ходят, и собаки блох не вычесывают. А легкий налет пыли по углам помогает нам адаптироваться в этом мире. Ведь если вымыть все бактерии из дома хлорной водой, то мы будем болеть и чахнуть. И приводила в пример цыганских детей, полевые цветы и кишечные палочки. Но бабушка на выхватывание из рук тряпки обижалась и уезжала раньше заветного срока, нервно бормоча и стуча кастрюльками в прихожей.
А мы с папой бабушке никогда не возражаем, сидим, поджав ноги, пока она расшвыривает микробов шваброй по квартире. Потом бабуля обессиленно валится на диван и шепчет: – Боже, какой бардак!
А мы поим ее чаем с малиновыми листочками и обещаем убираться каждый день. И даже мыть кухонные шкафы и не выливать заварку в раковину! Нам все равно, а ей приятно.
Две мечты были у меня – стать Сенкевичем и работать на Мосфильме. Ну с Сенкевичем-то все понятно – бури, шторма, опасности. Попасть на необитаемый остров, плыть на плоту по океану, умирать от жажды, кругосветка с Хейердалом, Антарктида…
Зачем нам в космос, если есть куча белых пятен, а Сенкевич – один? Мечталось прийти к нему, загорелому, просоленному и обветренному и сказать:
– Я – ваш последователь. Я готова рисковать жизнью не ради славы, а только потому что…
После «потому что» был пробел. Не придумывалась та единственная фраза, после которой Сенкевич бросится мне на шею и возьмет с собой.
Или, например, Мосфильм. Хожу с хлопушкой, вся такая серьезная и очень ответственная. Весь фильм от меня зависит. Прима нервничает и жмет губы в нестираемой помаде, режиссер бьется головой о декорации, осветители меняют перегоревшие лампы, а процесс стоит. Потому что нет меня с хлопушкой. И тут я захожу и говорю:
– Спокойно… все готовы? Серия вторая, эпизод пятый… хлоп!
Самый главный человек на Мосфильме. Почему Мосфильм – не знаю. Про Голливуд я тогда толком ничего не знала, а Мосфильм манил огнями, как взлетная полоса.
Мои мучительные мечты перед сном выматывали, но остановиться я не могла. Мне хотелось жить настоящей жизнью, о чем я сдуру и написала в школьном сочинении. Получила тройку за полную безыдейность. Красной ручкой внизу приписали – «настоящая жизнь – в труде на благо общества, а не в пустых мечтах о красивой жизни». Я обиделась. И стала мечтать третью мечту – чтобы быть, как Чехов. Умной, желчной и – чтобы мои пьесы нарасхват во МХАТе. Мама схватилась за голову и рассказала биографию Чехова – как пьесы никуда не брали, рассказы критиковали, а сам он медленно угасал в чахоточном кашле.
Четвертую мечту выдумывать было уже глупо и поздно. И я решила прожить остаток лет скромно, а потом, когда все привыкнут думать обо мне как о человеке в футляре – трагически погибнуть. И все как ахнут! И прочтут мои дневники. А на могиле высекут мои гениальные стихи. Чтобы каждый, кто прочел – сразу заплакал. Всю абсурдность этой идеи я поняла только когда посетила одесское кладбище с длинными надгробными эпитафиями в стиле «Моему суслику от безутешной вдовы. Спи спокойно, я в надежных руках».
