– Боюсь, что нет… – отвечает она через несколько минут. – Думаю, ты не понимаешь. В последнее время твой отец гораздо… решительнее в этом вопросе. – Она хмурится. – Будь ты чуть менее разборчива…
Жужжание насекомого у моего уха внезапно выводит меня из себя. Я гневно отмахиваюсь от мерзкой твари и рывком поднимаюсь на ноги, оставляя матушку на съедение комарам.
С тех пор как мы появились на фабрике, минуло две недели, обремененные трудом, новыми обязанностями, правилами, которые нужно соблюдать, и указаниями, которые необходимо помнить. С самого прибытия мы почти ничем, кроме работы, не занимались, у нас не было ни времени, ни сил ни на что иное. По воскресеньям же, когда у нас выходной, приходится идти в церковь, а затем браться за домашние дела, и в конце концов Лара, мама и я так устаем, что после ужина у нас слипаются глаза.
Шесть дней в неделю звон колокола будит нас еще до рассвета, и мы бредем на фабрику в первых лучах солнца, озаряющих небо. Трудимся до обеда, во время получасового перерыва съедаем свой хлеб, и снова трудимся до конца дня. Однообразные, серые будни. А работа, как я и опасалась, очень тяжела. От того, что я внаклонку выуживаю из красильных ванн замоченные листья, у меня ноет спина. От того, что таскаю по лестницам из одной части здания в другую ведра с красками, распухают и немеют ноги.
Жозефа я почти не вижу. Но в самые тихие ночные часы, когда, несмотря на ломоту в костях и боль в мышцах, мне никак не уснуть, я ловлю себя на том, что вспоминаю юношу, стоящего на пороге нашего дома с моей тряпичной куклой.
Сегодня не успеваем мы возобновить работу после обеденного перерыва, как в красильне случается неприятное происшествие. Авелина Кольбер – старуха, которая в первое утро нашего пребывания здесь показывала маме, что нужно делать, – внезапно спотыкается, неся к чанам ведро с красной мареной (это было бы нелегко и женщине вдвое моложе ее). Бо́льшая часть жидкости выплескивается из ведра, заливая пол и фартук несчастной. Женщина стонет и пытается встать на ноги, но беспрестанно поскальзывается в луже краски. Я бросаюсь к ней и помогаю подняться с земли.
– Вы не ушиблись, мадам?
Старуха, морщась, потирает колени.
– О боже, мой фартук… И краситель пропал…
Я умоляю, чтобы она не волновалась, нахожу тряпку, чтобы оттереть пол, и отвожу мадам Кольбер на улицу, к низкой ограде, на которую можно присесть.
– Давайте-ка помогу вам снять фартук, – говорю я, развязывая мокрые тесемки у нее на талии. – Я сбегаю и принесу вам чистый. Не волнуйтесь, вернусь через несколько минут.
Я мчусь к нашему домику мимо лужайки и каменного моста. Очутившись внутри, набираю полведра воды, добавляю ложку соли и замачиваю испачканный фартук. Затем захватываю из спальни один из своих чистых фартуков и спешу с ним обратно на фабрику.
Хотя день еще в разгаре, над рекой уже стелются клочья тумана. В поле зрения снова возникает старинный каменный мост, и я вижу, что теперь на нем стоит некто, почти полностью скрытый сгущающейся белой пеленой.
Сквозь плотный морозный воздух до меня неожиданно доносится медленный напев.
– Дам-ди-ди-дам, дилли-дилли…
Меня так поражает этот необычный голос, дрожащий и жалобный, что я не сразу узнаю мотив. Когда‑то я слыхала, как эту песню в марсельском порту пела одна англичанка:
– У нас с тобой, дилли-дилли, одна судьба, и порознь мы спать, дилли-дилли, не будем никогда…
Она называется «Лаванды цвет». Я некоторое время стою, пораженная печалью и красотой этой песни. А потом мелодия стихает, снова растворяясь в тумане, из которого и появилась.
Я подхожу ближе, чтобы узнать, кто это пел, но, когда завеса тумана редеет и рассеивается, оказывается, что мост пуст. На нем никого нет.
– Подожди,
Я останавливаюсь, скорее для того, чтобы взять Пепена на поводок, чем для того, чтобы подчиниться матушкиной просьбе: ее зловещее утверждение насчет отца до сих пор звенит у меня в ушах, как комарьё.
Я оглядываюсь на матушку. Она ожесточенно чешет пышную грудь, на которой проступают воспаленные розовые укусы, и это зрелище доставляет мне некоторое удовольствие.
– Эти дьявольские полчища закусают меня до смерти, – жалуется она. – Можно подумать, они не ели целый год. Эти твари зловредностью не уступят крестьянам.
– Если будете расчесывать укусы, станет только хуже.
Матушка досадливо цокает языком и машет мне веером.
– Пойдем,
– Среди львов вы будете в большей безопасности, – ехидно замечаю я, матушка же подходит к воде и подзывает пустую гондолу.
