Меня окружает бесконечная круглая стена с несметным количеством пурпурных сценок в орнаментальных рамках. Неверный свет свечи загадочным образом оживляет изображения, и напечатанные на обоях фигурки пляшут, подобно мысленным видениям перед закрытыми веками.
Температура падает, в комнату проникает леденящий холод, у меня немеют руки, свеча начинает дрожать. Я смутно улавливаю справа какой‑то шум, но мне трудно сосредоточиться на чем‑либо, кроме этих бесчисленных странных сценок с тремя фигурками, всегда одними и теми же, которые смотрят на меня из каждой орнаментальной рамки. Мсье Вильгельм, Жозеф, мадам Жюстина. Как все это прискорбно, как несправедливо. Ребенок, лишившийся матери. Утраченная любовь, пронесенная, однако, через все эти годы. Никто из них не знал, что ждет их впереди. Как драгоценны и в то же время хрупки мгновения жизни, думаю я: они лишь дыхание в пузыре, заключенное внутрь тончайшей, уязвимейшей оболочки, которая может лопнуть в любую секунду…
Свеча останавливается перед сценой предложения руки и сердца. Я узнаю старый платан – то самое дерево, на вершине которого нашли Жозефа в ночь гибели мадам Жюстины. Я снова слышу шум, отрываю взгляд от обоев и устремляю его на шкаф. В комнате есть кто‑то еще, я это чувствую. Пульс у меня учащается, я подхожу к старинному гардеробу и распахиваю дверцу.
– Лара! – выпаливает сестра. – Слава богу!
– Софи! – шиплю я. – Как ты могла! Ведь я велела тебе не ходить сюда, чтобы не навлечь на нас неприятности! Что за необузданность!
Я наблюдаю за Софи, неуклюже выбирающейся из шкафа, и слишком сержусь на нее, чтобы помочь.
– Я знаю, – отвечает она, – и сожалею об этом. Но ты видела обои? Ты видела
Пламя выхватывает из мрака ту самую сценку, на которую я смотрела в тот момент, когда мое внимание привлек шкаф. Предложение руки и сердца. Я замечаю, что на грязной земле между мсье Вильгельмом и мадам Жюстиной лежит его кафтан, затем перевожу взгляд на соседнее изображение – пикник под обеденным столом со скромным, но изысканным угощением: тарталетками с клубничным джемом. И хотя обои напечатаны пурпурными чернилами на кремовой бумаге, я почти вижу красный цвет джема в корзиночках, мерцающего, как драгоценный рубин.
Я снова изучаю женщину на обоях. Мадам Жюстина. Должно быть, это ее я видела на образце обоев, присланном в Марсель тетушкой Бертэ, хотя узор был другого цвета и сценки совсем другие. Зато на нем была изображена женщина, которая находилась в той же комнате и любовалась тем же видом из окна, что и я. Разве это похоже на простое совпадение? Ничуть не меньше пугает то, что женщина, которую я вижу сейчас на этой сценке, такая же светловолосая и стройная, как я. Она сидит под узловатыми ветвями старинного дерева, на земле перед ней расстелен мужской кафтан. А рядом – аккуратная пирамидка тарталеток с джемом.
– Лара?
У меня начинает кружиться голова, перед глазами все двоится и плывет, точно я теряю сознание. Хотя женщина на обоях изображена в платье другого покроя, она опять чрезвычайно похожа на меня. Возможно ли такое? Этот вопрос заставляет меня похолодеть и с ног до головы покрыться ледяным потом. Ответа на него у меня нет.
На одеяле разложены листы с изображениями, похожие на отдельные части узора, вырезанные из обоев. Но эти наброски не имеют никакого отношения к обоям, они сделаны мной. Я рисую их с той ноябрьской ночи, когда мы с Ларой прокрались в комнату в башне. Они напоминают сценки, в которых запечатлено – и увековечено – детство Жозефа, проведенное с матерью.
Хотя я никому не рассказываю о том, чем занимаюсь последние месяцы, даже Ларе, цель у меня та же: запечатлеть сцены нашей прежней, марсельской жизни. Моменты, которые я ни за что не должна забыть. Я не показывала эти рисунки ни одной живой душе. Вот улыбающийся папа сидит рядом со мной и Ларой за столом в своей мастерской. Вот мы в гостиной… в его фургоне… на утесах… в гавани. Здесь много изображений сестры. Ее легко рисовать, она тихая и спокойная, что позволяет мне усерднее добиваться сходства. Солнечный луч, проникший сквозь окно и упавший на наброски на одеяле, словно разрезает ее портрет пополам.
Сегодня воскресенье, и Лара с мамой и тетушкой Бертэ отправились навестить тетушкину знакомую, живущую в одной из соседних деревень. Предполагалось, что мы пойдем все вместе, но я цепляюсь за любую возможность побыть какое‑то время в одиночестве и тайком перенести на бумагу из воспоминаний еще несколько сценок.
