– Разве тебе не понятно, что только власть и закон в состоянии поддерживать в мире порядок? – фыркнул Яков Семёнович.
– Закон, по-твоему, это жадные адвокаты, продажные судьи, прокуроры и следователи, зажравшиеся министры… Я лучше как-нибудь побуду вне этого закона… Я за законом, то есть, я по кону.
– Чепуху опять понёс… Сказок славянских начитался, – прорычал Игрец.
– Хоть мне и не удалось до конца прочувствовать полный смысл этого слова, зато я очень хорошо чувствую смысл слова закон в твоём понимании.
– Вот и пойдёшь со своим коном под суд…
– Ваши суды наказывают не правого или виноватого, а нарушившего Закон…
– Будешь нарушать законы, всю жизнь в клетке просидишь. Как тебе такая перспектива? И кому ты лучше сделаешь?
– Послушай, как там тебя, Карс, – обратился Глеб к темнокожему садисту, – вот ты соблюдаешь законы, потому что зов души такой или из страха наказания?
– Я? – тупо отреагировал охранник.
– Ладно, не мучайся. Твоя жизнь по закону основана не на правильности, любви и порядке, а на неотвратимости наказания. То есть, ты всю жизнь живёшь в страхе… А я ведаю, что такое страх. Это ваша главная цель, главный, почти единственный источник отбора энергии у людей. Поэтому твоё предложение не принято, кукловод.
– Работай, Карс, – гаркнул Панасько, – что-то товарищ разговорился больно…
На сердце бывшего детектива лежало непривычное чувство тревоги. Он никак не мог растолковать сам себе, что именно его волнует. Жестокость, которую предстоит встретить лицом к лицу? Страх, что он не справится? Волнение за то, что не выполнит свою миссию? Нет, ерунда. Ничего он не боится. Только на душе все равно неуютно. Камень взобрался на сердце. Предчувствие.
– Мое руководство не учло тот простой факт, что ты всё-таки человек, – захрипел темнокожий, – все люди умеют терпеть до поры до времени, а потом «плывут»…
Кулак охранника тут же соприкоснулся с челюстью Энергетика в неровной многодневной щетине. Не больно, но очень обидно. Корчагин отдернул голову и зло посмотрел Карсу в глаза.
– Будешь, вонючка, дергаться, – спокойно предупредил, переведя дух, злодей, – бабахну башкой на пол. Тихо сиди!
Потянуло сыростью и дунуло затхлым холодком – натуральный подвал. Затем затылок обожгло тупым ударом чего-то очень тяжелого, и Глеб потерял сознание.
За три дня надзиратели часто видели его печальным, но никогда унылым или пришедшим в отчаяние; часто он представлялся бедным, но никогда – униженным или жалким, преследуемым, но не устрашенным и побежденным.
В комнате без окон Глеб потерял представление о времени. Теперь он лежал на боку со связанными руками и ногами. Его лежбищем служим обычный бетонный пол – поверх пола был положен древний линялый ковёр в разводах. Временами, когда ноги или бедра предательски затекали, Жига делал рывок и выкручивался на другой бок. В помещении никого не было. Возможность двигаться была сильно ограниченной, но всё же оставалась. Энергетик сумел взобраться на диван.
Что может выжать Игрец из нынешней ситуации? Надо бы всё мысленно предположить. У него не возникло даже тени сомнения относительно действий темнокожего. Однако Панасько ненужных, невыгодных, основанных на эмоциях поступков совершить не позволит. В этом скрывается суть мировосприятия любого иерарха, тёмного в том числе. «Убивать они меня точно не будут, – думал Глеб. – Интересно, знает ли Игрец, что я без второй половинки, без пары, не смогу активировать их генератор излучений? Если знает, то не тронет Варвару с ребёнком. А если не знает? В первом случае он имеет сильную и, что очень важно, более выгодную позицию. Во втором случае он может безвозвратно потерять всё. Вопрос: «Ну и что?» Ответ: «Умом тут мне не разобраться. Попытка устранить возможное сопротивление с моей стороны вполне оправдана и объяснима. Но устранить сопротивление – не главная задача. Это можно было сделать, когда он был слабее и беспечнее. Вывод приходит только один: за себя волноваться не стоит, надо думать о Варваре, о сохранности книг, о побеге, одним словом».
После вчерашних трудов афровыходца у Глеба жаловалось все тело, болело между ребрами, хотя он не помнил, чтобы его били по телу, чаще в голову.
Бугай, видимо, рассмотрел через камеру движение в помещении и решил проверить ценный объект охраны.
– Вы этим ровным счётом ничего не добьётесь, – вместе с кровавыми пузырями вымолвили посиневшие губы, и Глеб встал. Потом решил присесть на корточки, чтобы не тратить и так покидающие его силы. Громила не унимался:
– Посмотрим сейчас… Я знаю таких как ты. Через час мать родную готов будешь продать…
– Глупец ты, парень, – спокойно произнёс моголинян, – я тут и нигде, меня тут нет, и я всюду. Боль чувствует наш мозг посредством нервных окончаний, а я ими умею управлять. Ты бьёшь и режешь кусок бессмысленного жира и мясных волокон. Неужели ты ещё это не понял?
– А ты хлебни со мной, чтоб не болело, – сказал доверенный Игреца, разливая в непривычно длинные рюмки коньяк или виски. При дневном свете напиток, наверное, казался янтарным, но свет каморки зажигал в нем бурые и малиновые огни.
