– Честно говоря, я не верю в бородатого дядьку, который на страшном суде направляет, как полицейский регулировщик, людей направо или налево…
– Так вы безбожник, молодой человек, а с виду такой милый, – отводя глазки, шутливым тоном продолжала девушка.
Ответ появился сразу и целиком, пришёл из пустоты и не совсем подходил для лёгкого флирта. Денис встал, достал визитную карточку из кармана джинсов, на обратной стороне написал номер своего мобильного телефона, присел рядом с красавицей и серьёзно произнёс:
– Девчонки, вы ведь так привыкли к своим мыслям, своим привычкам, настроениям, характеру, разным убеждениям, ценностям и принципам, что даже не осознаёте, что проезжаете «свою станцию». Жаль, если вы проснётесь, уже проехав всё, что можно проехать. В конце жизни. В последние её минуты, когда сознание обостряется до предела, вы ярко и отчетливо поймёте, как жили, что значила ваша жизнь, и как надо было бы жить. Если ты несознателен – это дорога в ад. Если ты бдителен и осознан – это дорога в рай. Ум это рай, ум это ад, и ум – это то, что может сделать вас другими. – Денис выдохнул и, посмотрев прямо в глаза смелой собеседнице, продолжил:
– Ты продолжаешь думать, что все где-то снаружи, вне тебя? Пойми, рай и ад не в конце жизни, они здесь и сейчас. Дороги открыты всегда, шлагбаумов нет. В любой момент ты сама выбираешь дорогу между раем и адом.
– Я обязательно позвоню, – единственное, что смогла выдавить из себя удивлённая девушка. Её подруга перестала плакать, достала зеркальце и пудрила заплаканное лицо.
Денис с нежностью пожал хрупкие стебельки женских рук и, превозмогая желание остаться, вернулся на своё место. Сергей Харитонович светился от счастья. Теперь он был уверен, что сумел воспитать настоящую личность.
Окружающий мир с самого рождения был не очень-то благосклонен к нему, но этот мир всегда оставался, по крайней мере, понятен, и Глеб знал, чего от него можно ожидать. И вот теперь всё близкое, непоколебимое и сверхнадёжное рухнуло, оставив его один на один с чужим и непознанным, а потому тёмным, неопределённым и страшным. Камера СИЗО встречала хоть не родными, но знакомыми лицами, и надо же такому быть, Жига поймал себя на мысли, что даже рад снова оказаться тут и увидеть ребят. Жура и Сеня кидали карты. Шкаф в задумчивой неге чертил неровным почерком очередное послание на волю. Не надо было быть семи пядей, понятно как дважды два, что радостные приветственные улыбки узников зарождались где-то глубоко в светлых катакомбах сердечного силового центра.
– Лепетайло не отсохло за три дня? Очная ставка для книги Гиннеса, – Журавкин причудливо пружинил на кровати и ловко по воздуху перекидывал колоду карт.
– Что нового, Андрюша? – Корчагин оказался за столом напротив Шкавцева.
– Имею всё, чтобы выживать, но, не имею ничего, чтобы жить, – сострил Шкаф.
– Ну, этим ты как раз не сильно отличаешься от тех, кто там, за «колючкой». Миллионы людей именно так и живут. Изолятор хоть заставил тебя понять это, да ещё и шутить по этому поводу, – размышляя, Глеб ручкой на чистом листе бумаги бездумно выводил фигуру непонятной формы. Получилось нечто похожее на сердечко.
– Моя пословица «лучше бессонные ночи, чем голодные дни». Не хотел выживать, жить полной грудью мечтал, вырваться думал, – продолжал с тяжёлым юморком Андрей и смачно откусил лежащее на столе яблоко белый налив.
Жига нарисовал яблоко внутри бумажного сердечка и улетел в прошлое, когда летом они с Варварой на два дня смогли выбраться из Москвы. В целях ознакомления с самобытными обычаями нашей многонациональной страны, Боровский район Калужской области гостеприимно распахнул двери для представителей многих этносов. Выходные в гостиничных номерах Этномира стали праздником для души и для тела. Гуляя по лесу и сбившись с пути, Глеб с Варварой вышли к садовому товариществу, где добродушный старик, указав дорогу, щедро угостил медовым белым наливом. Неповторимый и незабываемый до сих пор аромат яблок наполняла силой долгая прогулка на свежем лесном воздухе. Сравнить эти яблоки Глеб мог только со вкусом бананов в детстве. Мама приносила их невызревшими, зелёными, и приходилось ждать несколько изматывающих дней. Иногда сила воли оставляла, и наслаждение заморским фруктом портило вяжущее и стягивающее уголки губ послевкусие.
– Какая разница, бессонные ночи или голодные дни… ко всему привыкаешь, – в словах Семёна Клевцова слышались нотки отрешённости и пессимизма.
– Хрен тебе на постном масле, Сеня, – парировал резко Шкаф, – я к дерьму всякому не привыкаю, оно меня только выедает изнутри. Помнишь, как Высоцкий пел: «Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю…»
– Это тебе так только кажется. Вопрос времени. Мы даже к женам своим и то привыкли, – Семён изобразил какую-то кислую физиономию.
– Я свою жену люблю, – упорствовал Андрей.
