Остальное время ушастый мирно сопит, а я молча веду машину. Еще не припарковавшись, вижу у дверей центра Карину, которая, судя по всему, аки Цербер, собралась защищать от меня вход. Ну раз пошла такая пьянка, кролик станет моим тузом в рукаве. Как я и предположил, Жен ей коротко поведала грустную историю нашей ссоры и сказала, что не хочет меня больше видеть. Оттого грозная матушка и не желает меня впускать. Моя голова вздувается, грозясь лопнуть; я пытаюсь засунуть свой фирменный жаргон куда подальше, потому что собираюсь продолжить спать с ее дочерью и сотрудничать с ее мужем. У нее статус-кво, поэтому приходится взять Карину за плечи, как игрушку отставить в сторону, а пока она приходит в себя, рассказать, что в моей машине сидит ее связанный сын, и отдать ей ключи. Пусть сама развязывает это воинственное чудовище.
Отделение кардиологии я нахожу, видимо, нюхом, но с палатой сложнее. Приходится пригрозить заглядывать в каждую, если мне не скажут, где именно искать. Это, разумеется, нарушение конфиденциальности и всякая прочая хрень, но мне-то какое дело? Их проблемы, что там бумажек наподписывали, а я просто на чужие голые задницы полюбуюсь, поздороваюсь…
— Она в тридцать девятой, — сообщает Дима, высовываясь из кабинета. Видимо, услышал мой зычный голосок. Он даже не пытается говорить что-то типа «ты не родственник и прав не имеешь». Иными словами, он со мной уже знаком.
Я даже что-то благодарное бормочу и получаю «не за что» в ответ, но когда добегаю до двери с нужной табличкой, вижу сквозь окошко, что Жен спит, а на лице кислородная маска. Какие-то приборы со всех сторон, пикают, что-то высчитывают, чертят… Хрен разберешься. Войти не решаюсь. За этим занятием Карина меня и застает. Сначала мнется и дуется, поскольку все еще зла. Но раз уж я привез ей сына в целости и сохранности, бартер состоялся, и меня приглашают на кофе.
Она узнала о случившемся первой. Примерно сутки назад Жен ей позвонила из больницы. Задыхалась, кашляла кровью. Сейчас она на стопроцентном кислороде, и прогноз плохой.
— Арсений, — внезапно переходит Карина от новостной ленты к информационной части, и я настороженно поворачиваюсь к ней. Эта женщина никогда не называла меня по имени, а я не понимал почему. Может дело в том, что она оставляла эту привилегию дочери? Не внушает оптимизма то, что теперь передумала. — Жен сказала, что ты ушел. Послушай, я не стану давать твоим решениям субъективную оценку, но грустить снова ей ни к чему. И тебе. — Это говорится так мягко, будто я псих, который может сорваться в любой момент. — Алекс говорил, что тебе досталось в этой жизни, но…
— Не трудитесь, мадам, — перебиваю. — Я отсюда не уйду.
— Ты уже ушел. Дважды.
— Во второй раз я не уходил. Не собирался.
— Но она так думает, а остальное не имеет значения. Она уволилась с работы и даже не успела сказать тебе об этом до того, как ты хлопнул дверью.
Все это говорится просто архиубедительно. Она и наклоняется поближе, и в глаза заглядывает, а интонации вкрадчивы настолько, будто мы друзья. Чушь собачья! Она просто защищает дочь всеми силами.
— А она вам сказала, что стало причиной моего ухода?
Карина уже открывает рот, чтобы ответить, но ее перебивают:
— Пусть остается, если хочет, — сообщает Дима.
— Что ты имеешь в виду? — мигом настораживается Карина.
— Парень не потревожит твою дочь. Жен не спит — она в коме.
Нас в этом закутке пятеро: Алекс и Карина, братцы из ларца и я, — но тихо, как на кладбище. Хотя нет, не тихо: Карина ревет на плече у Алекса, периодически всхлипывая, сжимая в кулаке платок, но вытирая нос почему-то о пиджак мужа… Я стараюсь концентрироваться на каждой мелочи, лишь бы не думать об инопланетянке. Врачи делают какие-то анализы, регулярно проверяют и докладывают о состоянии Жен, но это тошнотворнее некуда. Кролик назвал цифру, которую Жен вписала в пустое поле. Девять дней. Откуда такая дерьмовая цифра? Почему не десять? Пятнадцать? Двадцать?
Как я мог уйти, если у меня было еще три дня, чтобы выторговать нам время?
Я себя ненавижу. Трусливый лицемер. Я ушел, потому что не хотел вот этого всего, а теперь — полюбуйтесь — сижу в окружении ее родных, в темноте. Мы не включали свет. В этот закуток ожидания проникает лишь капля коридорного освещения. Очень атмосферно, однако. Напряжение здесь накапливается само собой; скоро выясним, у кого хуже всех с нервами. Думаю, у меня. Ощущение такое, будто брюхо вспороли и с каждой новой секундой вытягивают кишки. Это ненормально. И знакомо. Когда оперировали Полину, я чувствовал себя точно так же.
— И что? — внезапно активизируется кролик, глядя на меня. — Ты так рвался свалить от нее подальше… Ну давай, вали, она даже не узнает. Что сидишь-то?
Я ни за что не уйду.
— Заткнись, — советует Адриан, но это все равно что масла в огонь подлить.
— Из-за тебя ей стало хуже. Но когда ситуация накалилась, ты теперь сидишь здесь с грустной рожей…
— Ян, — зовет холодно Алекс. — Иди прогуляйся.
