— Звонок другу можно? — спрашиваю ядовито. — А помощь зала? Или, может, сразу скажете, на кой черт устраиваете мне проверку остаточных знаний?
— Мне же нужно как-то донести до тебя происходящее, а то такие как ты сильно любят махать кулаками, — морщится Капранов. — Заодно и познакомимся. Так что там с нормальным пульсом?
— Шестьдесят, — закатываю глаза.
— Мо-ло-дец. — Ангел пару раз хлопает в ладоши. — Она не просыпается, потому что сердце качает кровь слишком слабо и медленно. Мозгу не хватает кислорода. Это опасно. Дьяченко считает, что нужно подождать еще и поставить стимулятор, а я против. Надо беречь мозги. Без них Женька, конечно, станет красивее и счастливее, но на то мы и хирурги, чтобы портить людям жизнь, — хмыкает он. — В общем, чтобы мозг не начал отмирать, мы решили заставить его есть меньше кислорода!
— И как же это? — спрашиваю, немножко опешив.
— Охладим твою подружку на несколько градусов. Сейчас поможешь переложить ее на каталку, и повезем в другую палату.
Пока я толкаю каталку, Капранов тащит капельницу и напевает:
Если ноги сильные и большая грудь,
То не академиком, грузчиком ты будь,
Труд наш очень творческий, нужный позарез,
Помогает обществу развивать прогресс.
Что ж, задорное порно не вспоминает, и на том спасибо…
Наверное, я совсем слетел с катушек, но уже начал молиться о какой-нибудь катастрофе. Жен лежит теперь в каком-то холодильнике, и к ней надолго никто не заходит. Задницу страшно отморозить, да и смотреть на нее теперь жутко. Кожа затемно посинела, и на себя инопланетянка уже не очень походит.
А ведь всего несколько дней назад она звала меня на диван, в свои разгоряченные сном объятия. Вспоминая тот миг, до сих пор вздрагиваю. Сейчас кажется, что в жизни не было ничего более сумасшедшего. Платья, шубы — все игрушки, за которыми не страшно прятаться, а когда вот так — все до дрожи честно. Поздно бежать, если безумно хочешь девчонку в истончившейся от времени футболке. Я только тогда осознал, что пропал. Узнал, что она определяет срок годности себе и своему телу, взбесился; но затем пришел к ней и понял, что Жен может творить какую угодно хрень — мне все равно лететь в эту пропасть вместе с ней. Слабак, я все-таки слабак. Я не выдержал. Встал и ушел. Она навсегда запомнит меня таким, а ведь было много хорошего, стоящего.
Она часто смеялась, откидывая голову, не замечая, как расходится на груди халат, и я тренировал телекинез, пытаясь раздвинуть полы сильнее одним лишь взглядом. А однажды я заставил ее есть растопленный шоколад, чтобы просто увидеть, как она слизывает его с пальцев. Она так и сделала, и смотрела на меня хитро. Под конец вечера мы перемазались чертовым шоколадом с ног до головы. Из волос вымывать пришлось… Но самый странный вечер мы провели за просмотром и обсуждением порнофильмов. Она пыталась понять, где должна располагаться съемочная бригада, чтобы снимать основное действо крупным планом… Построила комнату-кубик из зубочисток и пенопласта, чтобы спрашивать о местоположении операторов и осветителей. Это оказалось очень весело.
Мы так привыкли, что все можем купить за деньги — даже дружбу и любовь, — что совсем позабыли о том, насколько все это лживо. Жизнь не купишь, время не купишь. Я бы тоже вплоть до трусов все отдал, лишь бы Жен снова была со мной. Но четыре дня назад скорчил морду и ушел.
Какой же я кретин. Пещерный кролик абсолютно прав.
Одну из фотографий Полины я храню в портмоне, под календарем. Как и многие. Нетрудно догадаться, что эта карточка вся помялась и истрепалась от времени. Но я ее не выброшу. Есть и другие, но эта более значимая. Это фото на ее первый паспорт, в четырнадцать лет. В приюте Польку нарядили в какую-то пожелтевшую от времени старушечью кофточку в мелкий цветочек и, как сейчас помню, зеленые хлопчатобумажные колготки. Приютским детям иногда присылают вещи, преимущественно тряпки старые. Мне в тот год достались короткие брюки с растянутыми коленями, а Полине — те колготки. Сейчас такие только у маленьких детей встретишь. Полька их ненавидела, как только выходила из приюта — снимала. Однажды осенью, почти сразу после получения паспорта, она пошла в школу с голыми ногами, сильно простудилась, и обман раскрылся. Ее хотели отхлестать ремнем, но я в свои одиннадцать просто вырвал из рук «воспитательницы» пыточное орудие, и она сдрейфила. Не знаю, что увидела она в моих глазах такого, чего не обнаруживала у других мальчишек, но не посмела возразить, и сестра осталась безнаказанной. А со следующей посылки Полине отдали плотные капроновые колготки. Неприятного красноватого цвета, но она была в восторге. Я никогда не видел Польку такой счастливой. Она носила эти чертовы колготки года два, в холодное время каждый день. И даже когда пальцы уже были все в дырах…
Почему я не показал Жен фотографию, когда она попросила? Из ревности? Не хотел отдавать Полину еще кому-то? Я не знаю, но ее это очень расстроило, а я подумал, что ничего страшного. Зачем ей Полька? Все равно по фото о ней ничего не узнать.
