А теперь самое сложное. А под «сложным» я имею в виду неловкость для нас обоих, от которой только ерзать.
О боги. Я должна сказать это ему в лицо. Да, он уже слышал сплетни, но от них это правдой не становится. Пока я не скажу… то, что должна ему сказать… вслух.
– Тебя втянули в Тигель со мной на несколько дней, – начинаю я. Да, я тяну время. – Я должна сказать тебе кое-что… важное… а потом забрать с собой на Олимп. Хорошо?
Бун скрещивает руки на груди, широко расставляет ноги, и уголки его рта поднимаются в заинтригованной улыбке.
– Если я не мертв – то да. Хорошо. А что за «кое-что важное»?
Ну да. Пора говорить. Я открываю рот, но снова закрываю.
«Просто скажи, Лайра. Это просто слова».
Открываю. Закрываю. Ничего не происходит. Потому что это не просто слова. Это уязвимость.
Я трясу головой. Может, будет лучше постепенно.
– Помнишь, когда…
Нет. Надо сразу к делу. В стиле «пластырь оторвать».
– Я должна…
– Эй, – говорит Бун, переводя мое внимание от пола у моих ног на себя. – Не может быть все настолько плохо.
Из моей груди вырывается короткий смешок:
– Я люблю тебя.
Три коротких слова спешно складываются во фразу, и я резко выдыхаю в конце, упирая руки в боки и опуская взгляд с его глаз на ноги.
Только это как-то неправильно. Или, может, никогда не было правильно. Вот только мы сейчас здесь.
Он ничего не говорит. Очень долго. Настолько долго, что я начинаю переминаться на месте.
И он все еще ничего не говорит.
О боги. Все хуже, чем я думала.
Я бросаю взгляд на лицо Буна и вижу, что он пялится на меня в хмуром замешательстве. Как будто мои слова и лицо друг другу не подходят. Походу, я могу краснеть во сне, потому что жар ползет по моей коже, и мне очень хочется помахать рукой перед своим прозрачным лицом, чтобы остыть.
– Я не понимаю, – медленно говорит Бун.
Я думала, что трудно сказать это вслух, но, видимо, может стать хуже.
– Тебе нужно, чтобы я объяснила?
Он хмурится еще пуще:
– Я не про любовь: зачем тебе пришлось мне сказать?
О.
Я закрываю глаза и вздыхаю.
Значит, все гораздо, гораздо хуже. Не открывая глаз, я говорю:
– Мне нужно было найти человека, которого… – Поверить не могу, что я это признаю. – Которого я люблю больше всех на свете, и сказать ему это. Это единственный способ тебя разбудить.
Но он не проснулся. Мне достался не тот человек? Но нет. Он здесь. Значит, очевидно, он тот.
Снова молчание.
Я приоткрываю один глаз, потом второй, и мое сердце медленно уходит в пятки, как осенний лист, падающий с дерева.
Потому что на небритом лице Буна отражаются все оттенки сожаления – и именно то, чего я боялась… смущение. Он даже не смотрит на меня.
– Прости, – говорит он. – Я… – Он качает головой. – Эти чувства не взаимны.
Я сглатываю, понимая, что сердце сейчас должно медленно давать трещину. Вот только…
– Я знаю. Все в порядке.
– То есть… я польщен, Лайра-Лу-Ху, но…
– Хватит. – О преисподние. Я роняю голову на руки. – Серьезно, не нужно. Мне надо было тебе сказать. Таковы правила этого Подвига. Теперь можно об этом забыть.
– Подвига? – переспрашивает Бун.
Легкое постукивание заставляет нас обернуться к окну, где я вижу силуэт моей самки тарантула, которая машет лапками.
– Да вы издеваетесь, – бормочет Бун за моей спиной.
Пауки. Он их терпеть не может. Немногие об этом знают. Я знаю только потому, что это есть в его досье, а я его клерк. Точно так же я знаю, что он выплатил свой долг задолго до меня.
Тарантул снова стучит, и я слышу высокое тявканье лиса снаружи. И тогда осознание бьет меня между глаз, и легкие сжимаются. Наступает вечер, тени одеваются пурпуром меж деревьев и становятся длиннее с каждой секундой.
Как так?
Мы начали после полудня. У меня было несколько часов до заката. И летели мы не так долго…
Я щиплю себя за переносицу. Ведь если дорога до Буна заняла столько, то путь в один конец дольше, чем мне казалось. А что, если я не успею доставить его на Олимп?
Мне начинает надоедать ночь в качестве срока. И вообще сроки. Это слово обрело для меня совершенно новое значение.
Я тянусь за жемчужиной в кармане разгрузки и понимаю, что хоть все и кажется реальным, но это не так. Татуировки – часть меня, но настоящие жемчужины остались на Олимпе.
А Бун все еще призрак.
Почему? Я призналась в своих чувствах, которые меня очень смущают. Он должен был проснуться.
– У нас нет времени, – говорю я, бросаясь через всю комнату.
Я беру Буна за руку, тяну к двери и распахиваю, но два огромных арахнида выскакивают из-за деревьев и кидаются в дверной проем. Бун вытягивает руку над моей головой и захлопывает дверь, прижимая ее плечом. Дверь содрогается и гремит, пока пауки пытаются пробраться внутрь. Когда она все-таки закрывается, Бун уже тяжело дышит.
– Это плохо, – говорю я.
– Ты думаешь?
– Нет. – Я качаю головой. – Кажется, твоя греза превращается в кошмар, который не позволит тебе уйти, пока ты спишь.
Бун бросает взгляд в окно и вздрагивает. Возможно, потому, что к нему теперь прижата куча глаз, которые смотрят на нас.
– Так разбуди меня, – требует он, медленно отступая.
