Харон нервно проводит ладонью по песочно-каштановым волосам, синие глаза сощуриваются.
– Твою же маму поперек, Фи, – бормочет он себе под нос.
Я сажусь ровнее.
– Теперь ты просто обязан мне сказать.
Он крякает, смотрит на Цербера, явно обдумывая, что делать дальше.
Пес возле меня беспокойно двигается.
Я выжидательно смотрю на Харона, наблюдая, как у него на лице отражается борьба с нерешительностью. Он уже рассказал мне один секрет Аида насчет Персефоны, но я полагаю, что это серьезнее.
– Твою же мать, – бормочет он снова, потом смотрит мне в глаза. – Она не мертва. Она заперта в Тартаре.
Из меня, как выстрел, вырывается смех.
Ненормальная реакция, я понимаю.
Краем глаза я замечаю, как Харон и Цербер обмениваются взглядами, но я настолько погружена в свои мысли, что мне не до них.
Потом Цербер за моей спиной издает рык, все три головы поднимаются с предупреждающим ворчанием, и его взгляды сходятся на одинокой фигуре, стоящей возле тропы, ведущей к тому месту, где сижу я.
Аид.
Бог смерти, царь Нижнего мира. Как я не заметила его приближения? Как не удержала с ним дистанцию, которую, по словам Буна, я держала со всеми?
Он стоит на верхней ступеньке лестницы, ведущей к обсерватории. Взгляд тусклых серо-стальных глаз прикован к моему лицу.
– Ты назвала Афину чудовищем? – Его голос такой тихий от гнева, что меня пробирает дрожь.
На секунду.
Может быть, включается инстинкт самосохранения, потому что дрожь угасает, и все, что я чувствую, – это холодное принятие.
Персефона не мертва. Она в Тартаре. Полагаю, другие боги тоже почему-то об этом не знают. И если это правда, то именно поэтому Аид присоединился к Тиглю. Он думает, ему нужно нечто – то, к чему есть доступ только у царя богов, – чтобы вытащить ее.
Теперь все обретает смысл.
Он выбрал меня, чтобы я победила. Вот и все. Остальное было ложью, показухой, чтобы я с ним сотрудничала.
Он называл Персефону своей звездой?
«О боги, я ревную».
У меня вырывается резкий, недоверчивый смешок. Вот что это за жжение. В нем все, что я уже перечислила. Но прямо сейчас, в этот момент… это просто ревность.
Я скрещиваю руки на груди, склоняю голову набок и с невидящими глазами исследую это чуждое ощущение. У меня уже были приступы ревности. Обычное дело для смертных. Но не так.
Оно как будто… маслянистое. Как густой деготь, который мне не соскрести с себя, как бы сильно я ни старалась. Вонючая субстанция, которая пачкает все, к чему я прикасаюсь.
С какой вязкой, беспомощной, дерьмовой эмоцией мне приходится иметь дело.
Мне это не нравится. Я не буду такой.
Что бы я ни думала о нас с ним, чего бы ни хотела в самых потаенных уголках сердца – все кончено. Вся любовь, которую я могла испытывать к нему, просто труп на дне промерзшего озера.
Я поднимаюсь на ноги, и Харон и Цербер следуют моему примеру, становясь вплотную за моей спиной, когда я поворачиваюсь к Аиду.
– Я ошибалась? – спокойно спрашиваю я.
– Что? – В голосе Аида звучит предупреждающий рык.
Я могла бы привыкнуть к такому холоду. Как будто ничто не может сейчас коснуться моего сердца. Ни любовь, ни злость, ни боль… и точно не он.
– Она насадила их головы на пики, – говорю я. – Она насадила голову
– Чтоб тебя, Лайра! – ворчит он. – Так и есть, но ты назвала ее так дважды. И это видел весь бессмертный мир. Думаешь, она не захочет воздать тебе?
Я фыркаю и беззаботно смеюсь:
– Пусть сделает из меня Медузу, мне все равно. Хотя бы тогда я смогу превращать таких ублюдков, как ты, в камень одним взглядом.
Аид отшатывается, глаза вспыхивают от шока, прежде чем сощуриться.
– Оставьте нас, – приказывает он Харону и Церберу.
Оба не двигаются.
По факту они оба смотрят на меня. Я все еще смотрю на Аида, чтобы не упустить, когда до него дойдет. Я ловлю момент, когда он понимает, что два его единственных на свете друга защищают меня… от него.
И я вижу, что это делает с ним. То, как он почти физически принимает удар, прежде чем медленно отвести плечи назад и выпрямить спину. Лицо его становится таким же пустым, как мои чувства, дым окружает Аида кольцом, как защитный ров.
– Все будет хорошо, – говорю я им негромко.
В этом нет ничего хорошего, но они уходят, исчезают с горы, оставляя меня наедине с Аидом.
Я не жду, пока он перехватит инициативу. Он больше не обязан это делать.
– Я знаю, – говорю я ему.
Черные брови смыкаются.
– Что знаешь?
– Что Персефона все еще жива. Поэтому тебе надо стать царем богов?
Его черты медленно застывают, как будто я и правда обратила его в камень взглядом, словом.
Я была права. Это правда. Это все правда.
Аид делает шаг вперед.
– Лайра…
– Не надо. – Я медленно отхожу назад, все еще спокойная до нереальности. Вообще ничего не кажется реальным. Уверена: после того, как я оттаю, придет боль. – Не стоит тебе сейчас подходить ко мне.
Он останавливается.
