– Недостаточно, – огрызаюсь я. – Ты сказал, что меня накажут. Я думала про ограничение в еде, одиночную камеру или что-то вроде. Но не про это. – Я смотрю на свои ладони, представляя разрезы, и у меня в желудке становится кисло.
– Ты бы не использовала жемчужину, если бы знала? – резко отзывается Харон.
Я не могу выдержать его взгляд, потому что не знаю. Без меня Майке, наверное, умерла бы.
– Аид должен был мне сказать. Обо всем. И вообще, почему он это делает? По-настоящему.
– Тебе надо будет спросить его, – говорит Харон, выдерживая мой взгляд.
Я качаю головой:
– Почему это такая большая и ужасная тайна?
Паромщик корчит гримасу:
– В основном потому, что чем больше людей знает о тайне, тем сложнее ее хранить. Но еще отчасти – чтобы защитить тебя от последствий…
Значит, причина есть.
– А отчасти – что-то еще?
Харон проводит рукой по волосам.
– Аид никогда не признает, но после Персефоны он скрывает свои эмоции, причины действий и сами действия еще сильнее.
Мне не нравится, как сжимается мое сердце, – из-за потери Аида, но еще и потому…
Нет. Я не дам этому чувству имени. Именование даст ему силу.
– Видимо, он очень ее любил, чтобы так горевать.
– Любил. – Харон наклоняет голову. – Но не так, как ты, похоже, считаешь.
Я хмурюсь:
– Что?
– Они не были любовниками. Она не была его женой.
– Но… она была его царицей. – Историки и аколиты храмов поняли все верно, так ведь?
– Не посредством брака. Он подписал с ней договор, давая ей власть над частью своего царства.
Это правда?
– Над какой частью?
– Над Элизием.
А теперь Аиду приходится снова править им без нее.
Харон улыбается:
– У Персефоны было самое мягкое и нежное сердце.
Значит, полная моя противоположность.
– И из-за нее Аид позаботился о том, чтобы в Нижнем мире цвели цветы. Так ей не приходилось скучать по весне, когда она была здесь.
– Как по мне, похоже, он ее любил.
Харон и Цербер качают головами:
– Он видел в ней подругу, даже младшую сестру.
Мое сердце сжимается, а потом будто расширяется с этим знанием, гулко бухая в ребра. А не должно. Мне должно быть все равно. Мне-то от этого какая разница? А если не все равно – то я дура, в тысячу раз дурнее дуры.
– Мой совет – довериться ему… – Уголок рта Харона дергается кверху. – И проявить много терпения. Перестань задавать вопросы. Дальше этим займутся мойры.
Я уже доверилась. А терпение? Годы отрабатывания долга быстро учат тебя этому дерьму. Но перестать задавать вопросы?
Я опускаю взгляд на ноги, которыми пинаю основание стола.
Продолжительное отсутствие Аида начинает меня пугать: кажется, я стала полагаться на него больше, чем осознавала. Конечно, у него есть свои пунктики: он высокомерен, сварлив, затащил меня в это гребаное состязание.
Но с самого первого дня Тигля я никогда его не боялась. И у него есть еще одна естественная черта – постоянство.
Стабильность. Я доверяю стабильности. Вот непостоянство меня настораживает.
– Прошу прощения. Лайра? – Рядом со мной появляется один из сатиров. В его руках серебряный поднос с двумя письмами. На одном из них мое имя.
Слегка нахмурившись, я беру с подноса позолоченный конверт и открываю.
– Что там? – спрашивает Харон.
– Это приглашение на следующий Подвиг. – Я пробегаю взглядом блистающие слова и гляжу на Зэя, который читает свое письмо. Похоже, для следующего Подвига требуется наше присутствие в доме Аполлона в назначенный час.
Мы будем состязаться в очередном Подвиге. Завтра.
А Аид все еще несет наказание. Вместо меня.
– Вот хрень. – Я поднимаю взгляд на Харона, пытаясь не паниковать. – А ему вообще разрешат быть там?
Дом Аполлона на Олимпе… вроде как идеален.
Я ждала золота и солнца, музыки и философских цитат, и снаружи все так. Но внутри словно оказываешься на итальянской вилле или в месте, что максимально на нее похоже, – ну, если судить по фоткам из интернета и учесть некоторую калифорнизацию стиля.
Но до меня все это доходит с трудом. Не потому, что я вот-вот начну еще один Подвиг (и мысль об этом должна быть единственной в моей голове: я там
И мне не нравится, как от этого сдавливает грудь.
Белоснежные стены, изредка расцвеченные искусными муралами с пасторальными сценами, оттеняются мозаичными полами со сложными геометрическими узорами. Следуя за сопровождающей меня девой-сатиром, я замечаю гостиную, полную элегантного уюта, с низкими диванами, подушками-думками, пледами, книгами и огромным камином, способным согреть целый город.
Но дева-сатир ведет меня не туда.
Дождавшись в холле точного времени, указанного в моем приглашении, она отводит меня в комнату, напоминающую декорации исторических телешоу, где показывали древние общественные ванны или бани. На мраморных скамьях вдоль стен сидят боги, богини и их поборники. Похоже, мое назначенное время было последним. Кто бы сомневался.
Зелес стоит у стены, как молчаливый тюремный страж.
Я подхожу прямо к нему, прежде чем успеваю передумать, и копирую его позу, скрещивая руки на груди.
– Я хочу увидеть Аида.
– Нет. – Ни единого проблеска эмоций.
