– Точно почуял! – радостно воскликнул капитан. Перед ними, утопая в валежнике и высокой прошлогодней траве, тянулись ржавые рельсы.
Кто-то за его спиной указал:
– Товарищ командир, смотрите! Паровоз! Там можно укрыться!
На путях и вправду застыл почерневший от времени «ФД».
Капитан отрицательно покачал головой:
– Нет, слишком заметно! Немцы сразу обратят на него внимание. Я предлагаю так: Становой и Кикин укрываются и держат под прицелами проход. Дальше, с двух сторон полотна, – я и Афанасьев. Остается только место за паровозом, но не внутри. Ерошко, встанешь на крайней позиции.
– Так точно, товарищ командир.
Серьезный невысокий парень завертел головой, чтобы как можно быстрее выбрать место для укрытия.
Шубин напутствовал:
– Стрелять только по моей команде. Помните, наша задача – сохранить свои жизни, а не вступать в бой. Надо вытерпеть, уверен: скоро придет подмога.
Разведчики согласно кивали, они тоже понимали, что силы для боя не равные, для них будет лучше не выдать себя противнику. Но удастся ли отсидеться до прихода наших – вопрос.
Кликунец с Борисевичем в это время устроились за ворохом валежника. Пожилой ефрейтор подбадривал молодого солдата:
– Ты уж потерпи, Гоша, наберись сил. Если что, не суйся, я сам.
– Что сам? – не понял напарник.
Но Игнат не ответил – молча ткнул парня локтем в бок. Между черных стволов показались серо-зеленые силуэты. Их было много. Из цепи, которую они подорвали гранатами, выжили человек тридцать. Именно они и пробирались сейчас по лесу в поисках русских. Солдаты шли медленно, нехотя осматривали кусты и деревья. Зато их офицер, лейтенант Хофман, напоминал молодого пса на охоте. Он метался из стороны в сторону, пинал кочки, то и дело вскидывал свой парабеллум, целясь в невидимого врага.
Кликунец почувствовал, как рядом с ним напрягся Борисевич. Парень страшно нервничал от того, что они находятся под носом у фашистов, но изо всех сил сдерживался, помня приказ капитана не выдавать себя ни звуком, ни движением.
Лейтенант Хофман был возбужден неслучайно. Он звериным нутром чуял, что в этом буреломе прячутся люди. Он вдруг выхватил у ближайшего солдата автомат и нацелил его прямо на притаившихся разведчиков.
Борисевич не смог сдержать тихого вскрика – смерть взглянула на него прямо из черного автоматного дула. В этот момент сидящий рядом Игнат Кликунец закричал во весь голос те немногие слова, что знал на немецком:
– Нихт, нихт! Не стреляйте! Сдаюсь! Капитулирен, капитулирен! Нихт!
Он вылез из бурелома с поднятыми вверх руками, жертвуя собой, чтобы увести немцев от их с Гошей убежища.
– Руки вверх, бросай оружие! – заорал во всю глотку ошалевший лейтенант.
Радости его не было предела: наконец-то его охота увенчалась успехом – он поймал русского! Ему было все равно, в пылу азарта он даже не заметил, что тот не выполнил приказ и не отдал свою винтовку. Вот она – маленькая победа!
Кликунец начал неловко и медленнее, чем надо, выбираться из-за кучи.
– Не надо, не надо! – Борисевич начал горячо шептать, пытаясь остановить ефрейтора.
Но тот лишь коротко мотнул из стороны в сторону головой – надо! Пожилой солдат окончательно решил пожертвовать собой, чтобы спасти товарища и дать ему возможность сменить позицию.
Как только Игнат выбрался на ровное место, довольный Хофман бросился к нему со всех ног. Он видел, что у русского нет оружия, а значит, бояться нечего. Унтер с размаха ударил кулаком Кликунца в лицо. Тот едва удержался на ногах, из носа тонкой струйкой потекла кровь, перед глазами поплыло.
– Я же капитулирен! Ты что же руки-то распускаешь, сволочуга, – простонал Игнат.
Он с трудом сделал несколько шагов в сторону, как можно дальше от бурелома, где дрожал от негодования Гоша Борисевич. Парень был вне себя от возмущения – его спасителя избивали у него на глазах. От такого зрелища кровь закипала у него внутри, грозя позабыть об осторожности.
А германский вояка вошел в раж, он наносил один удар за другим, избивая пленного, который не отвечал ему и был абсолютно беззащитен. Игнат лишь прикрывал лицо и покряхтывал от каждого нового тычка:
– Вот сволочуга, фриц проклятый, глумится. Ох, ты ж! Да что ты творишь! Ох, вернется все тебе.
Хофман, вне себя от волнения, лупил русского что было сил. При этом громко выкрикивал один и тот же вопрос, совсем позабыв от возбуждения, что пленный его не понимает:
– Где остальные? Где они? Где остальные?
Собравшиеся вокруг немцы с интересом наблюдали за происходящим.
Гоше казалось, что от злости у него сейчас все разорвется внутри. Он едва сдерживался, чтобы не выскочить и не разрядить остатки магазина в этого гада. Немец был чуть старше Борисевича, но Гоше никогда бы и в голову не пришло так жестоко избивать человека, который годится ему в отцы. Пусть пленного, пусть своего врага, но все-таки человека.
