Скрипнул ржавый засов камеры, Знаур насторожился. Вошел Половинка.
— Вот что, хлопец, — тихо сказал он. — Хотя ты есть провокатор и достоин петли, но я православный христианин и имею желание тебя ослобонить. Следуй за мной, только — смирно, не пищать.
Вышли из комиссариата через задние ворота. Шагали по темным закоулкам. Все отчетливей слышался шум Терека. Вспомнилось родное селение, рокот реки в половодье, лица близких…
У обрывистого берега маячили какие-то фигуры. Половинка тихо свистнул. Ему также ответили.
— Эй, сюда! — позвал хорунжий. — Вот что, хлопчики, отвезите, ради христа, моего племянничка подальше от кутузки. Надоело там сидеть, сердешному…
— Отвезем, пан хорунжий. Позолоти ручку… — ответил хриплый голос.
Половинка о чем-то пошептался с неизвестными, звякнули монеты.
— Ты, фигура, сидай на шарабан! — приказал Знауру тот же хриплый голос. — Поедем, милай, погуляем ноченьку…
Знаур почувствовал недоброе, но повиновался, сел на бричку рядом с большеголовым горбуном, обладателем хриплого голоса. На бричке сидели еще двое. Пахло водочным перегаром и самосадом.
Бричка загремела по мостовой. Хорунжий скрылся в темноте. Знаур молчал, подавленный.
Возле моста через Терек, против городской электростанции, повстречался конный разъезд.
— Стой! Пропуск! — скомандовал передний — широкоплечий, в кожаной тужурке. За поясом у него поблескивала вороненая сталь маузера.
«Неужели спасение?» — мелькнула радостная мысль. Знаур нащупал рукоятку браунинга.
Горбатый бандит, тот, что получил деньги у хорунжего Половинки, бросил вожжи и, пригнувшись, спрыгнул с повозки.
— Нарезай на малину, братцы!.. — крикнул он.
Знаур схватил вожжи, остановил лошадь. Других двоих, как ветром, сдуло с брички.
— Стой, стрелять буду! — скомандовал всадник в кожанке.
Горбун поднял руку с наганом, послышался двойной щелчок взводимого курка. Но выстрел громыхнул с другой стороны. «Как громко», — подумал Знаур, опустив руку с браунингом. Несколько секунд стоял ошеломленный.
Двое конных спешились, третий, в высоком шлеме, держал поводья лошадей. Широкоплечий осветил электрическим фонариком корчившегося на камнях преступника, поднял с земли его наган.
— Кажется, это армавирский бандит Клява… А ты кто такой? А ну, сдай оружие.
Последние слова относились к Знауру.
— Я? Я ваш… красный… Они меня везли казнить. Вот оружие, возьмите, дяденька…
— Кривенко! Садись с малым на подводу. Кляву положите туда же. Он, кажется, еще дышит. Дома разберемся, кто из них красный, а кто зеленый…
Человек в кожанке — особый уполномоченный ВЧК Григорий Иванович Северин — прибыл во Владикавказ по личному заданию Дзержинского. Балтийский матрос, Северин был один из тех, кто с первого дня основания ЧК работал рядом — плечом к плечу — с Феликсом Эдмундовичем и многому научился у своего руководителя.
Располагая большими полномочиями, Северин мог бы производить в городе повальные ночные облавы, вызывать сотни бойцов-чоновцев[42] на розыск тайных штабов и вооруженных групп так называемого «Боевого союза возрождения России». О том, что на Кавказе, как на юге Украины, на Дону и Кубани, создавались такие организации по директивам ставки Врангеля, было хорошо известно в ЧК. Северин имел все основания поставить дело «на солидную ногу», создать большой аппарат, держать усиленную личную охрану, созывать многолюдные совещания.
Но не этому учил Феликс Эдмундович Дзержинский.
С первых же дней пребывания в городе Северин начал изучать людей, с которыми должен был работать. Он стал по очереди брать их на операции или для патрулирования по городу. Часто Северин заводил разговор с рабочими железнодорожных мастерских, с извозчиками, просто с прохожими. Бывал в окружкоме партии, о чем-то подолгу беседовал с секретарями и рядовыми партийными работниками. Иные сотрудники областной ЧК удивленно говорили друг другу: «Работа строго конспиративная, под тремя замками сидишь и то оглядываешься, а наш начальник во все дыры лезет, со всеми разговаривает. Странно!..» Подобные речи быстро обрывались, потому что особый уполномоченный часто приходил с операций не с пустыми руками. И с каждым днем контуры дела о существовании вооруженных групп «возрожденцев» и их центра все больше прояснялись.
В облчека стали заходить простые люди — рабочие, служащие, красноармейцы. Они сообщали о подозрительных элементах, о тех, кто произносил враждебные тосты в кабаках и ресторанах. Иногда жители города приносили найденные на улице листовки с текстом земельного «декрета» барона Врангеля. Изучая все это, Северин и его помощники Тембол Саламов и Аршавель Гогоберидзе нередко нападали на верный след.
Как-то патрули принесли сверток с листовками, в котором оказалась фотография машинистки ЧК, Зои Федоровны, сделанная лет шесть-семь назад. Патрульные доложили, что сверток кто-то бросил им прямо под ноги возле городского парка…
