— Товарищи, — сказал он, вставая. — Сегодня вечером из Армавира по прямому проводу я буду докладывать Владимиру Ильичу Ленину о том, что дни повстанческих банд Хвостикова сочтены, что революционные бойцы фронта наносят решающие удары по врагу. Ваша молодая бригада выполняет почетную задачу обороны курортных городов Кавказских Минеральных Вод. Вам же надлежит освободить станицы Бургустанскую, Суворовскую и Бекешевскую, захваченные мятежниками.
Константин Константинович порадовал: на станцию Минеральные Воды прибыл эшелон с обмундированием, обувью и продовольствием для осетинской нацбригады. Начальнику Георгиевского арсенала дано распоряжение отпускать частям бригады боеприпасы по потребности. Завтра из Георгиевска должен прийти вагон с патронами и ручными гранатами.
— А вы, — сказал Константин Константинович, обращаясь к Родзиевскому, — подготовьте к утру приказ о перемещении всей охраны штаба, большинства штабных начальников (за исключением больных), всех дежурных и адъютантов на передовые позиции. Там люди нужней.
Как будто бы в окно ворвался ветер горных ущелий — шепот одобрения пронесся по рядам сидевших в комнате.
— Разрешите доложить, товарищ член военсовета, — воскликнул Родзиевский. — Я вполне солидарен с вами и уже обдумал все вопросы. Вот мой рапорт с настоятельной просьбой перевести меня на позиции огня. Там место каждого, кому дороги интересы революции…
Комбриг и комиссар с удивлением взглянули на начальника штаба.
— Что ж, посмотрим, — сказал Константин Константинович. — Вы свободны, товарищи.
Расходились в приподнятом настроении, хотя у многих прибывших из частей с самого утра не было крошки хлеба во рту.
Политрук Заманкульской роты Петр Икати, статный, красивый парень в сильно выцветшем обмундировании и совсем разбитых сапогах, шел по лестнице отеля и говорил своему командиру Цебоеву:
— Ну, Семен, дело, кажется, идет к развязке. Так, пожалуй, скоро и до Осетии доберемся…
— Все может быть, — отвечал Цебоев, сухопарый, подтянутый командир из унтеров. Усы, как два острых шила, торчали по сторонам и делали его лицо немного смешным. — Все может быть при такой чреватой ситуации… — добавил он.
Политрук улыбнулся, зная слабость своего командира — любил тот витиеватые выражения и иностранные слова.
— Но придется еще с недельку полазить за «языками», — продолжал политрук. — Я вот о чем думаю, Семен. Старый боец ползет к окопам белых и думает: как там дома его родные поживают, как жена, детишки, скотина… Когда же ползет молодой джигит, у него на уме одно: как бы покрепче заарканить гада-беляка и приволочь к себе в траншею. Верно?
— Верно, политрук. Когда идет сильная перестрелка, я тоже вспоминаю о своей Дзерассе… Тебе что? Невесты и то не имеешь.
— Как сказать, — возразил Икати. — Ну, словом, надо посылать в «гости» к повстанцам молодых парней. Верное дело.
Они вышли из штаба и подошли к пулеметной тачанке командира второго батальона Огурцова, того самого Огурцова с Курской слободки Владикавказа, что отличился в дни Августовских событий[43] со своим «Железным отрядом».
Втроем ехали к вокзалу, где всех участников совещания ожидал специальный поезд из двух товарных вагонов. Огурцов всю дорогу курил трубку и хвалил Константина Константиновича.
— Вот это человек, да! Ленин знает, кого посылать членами Военного Совета…
Дождь лил не переставая. В стороне Ессентуков время от времени сверкали вспышки огня и слышались глухие отдаленные взрывы. Это белоказаки обстреливали передовые позиции красных из батареи английских полевых орудий.
Григорий Иванович Северин выполнил свое слово — разыскал Костю и Ахметку. Нашлись они сразу, как по-щучьему велению. Просматривая донесения чекистов о борьбе с детской беспризорностью, Северин прочитал: «Константин Коняхин, 15 лет; Ахметхан Арсланов, 14 лет. Задержаны при краже яиц в курятнике гр. Абаева (якобы для покупки на оные билетов в цирк). Оба пытались убежать. Отправлены в детдом № 8». Поздним вечером в детдом шли Григорий Иванович и Знаур.
Несколько дней назад Знаур тоже стал воспитанником детдома № 8. А в облчека он ходил для получения подарка — новенького красноармейского обмундирования. Было и добавление к подарку — два фунта астраханской воблы. Время от времени Знаур отгонял трех тощих бездомных собак, волочившихся сзади по рыбьему запаху.
Григорий Иванович Северин не просто вышел прогуляться по свежему воздуху. Во время неудач и разочарований балтийский матрос с лицом, закаленным ветрами многих морей, испытывал желание излить душу, высказать наболевшее кому-нибудь из таких, как Знаур, кто не осудит, не посмеется, а по-детски искренне разделит горечь переживаний.
— Да, нескладно получилось у нас, — говорил Северин. — Два матерых кашалота уплыли — Стрэнкл и доктор Мачабели…
