Контуженный гранатой политрук Икати сидел на поле, схватившись за голову.
Атака захлебнулась. И тут словно из-под земли вырос перед красноармейцами командир бригады Янышевский — без фуражки, с алым пятном на щеке, — приземистый, кряжистый, как медведь.
— Что ж, «орлы», топчетесь? — крикнул он и, вскинув маузер, выступил вперед.
Из цепи вырвался рослый парень в косматой горской папахе, с кинжалом на поясе — Андрейка Томаев. Улучив момент, обогнал комбрига, бросился к одиночному окопу, где засел пулеметчик, наотмашь ударил его прикладом — завязалась рукопашная. Саша Дзабоев поспешил на помощь.
Пулемет умолк, открылся путь для батальона.
— Спасибо, ребята! — прозвучал над полем громовой голос комбрига. Он был уже верхом на сером кабардинском скакуне.
Раненых Сашу и Андрейку доставили санитары.
…По приказу свыше комбриг Янышевский и комиссар Поддубный с кавполком бригады вырвались вперед, на преследование отходящих в Карачай повстанческих частей. Пеший полк остался на месте. Второй батальон полка разместился в Бургустанской.
Здесь и случилась беда.
На рассвете следующего дня конница белоказаков по балкам ворвалась в станицу, и первая рота батальона попала в окружение. Произошел жестокий рукопашный бой, «резня», как говорили потом участники. Казакам удалось отбить и захватить в плен около восьмидесяти наших бойцов. Под усиленным конвоем их увели в тыл, в станицу Бекешевскую.
— Вот этот бой и послужил источником зловещих слухов о гибели всей бригады, — сказал в заключение докладчик. — Возможно, что вам, молодому пополнению, придется выручать товарищей из плена и освобождать Бургустанскую от наемников Врангеля — повстанцев. Вопросы будут?
— А пока вы ездили за нами, — спросил Алеша Бигаев, — не могли наши освободиться из плена?
— Когда я уезжал, бригада временно вышла из боя, ее место заняли кабардинцы, — такая же бригада, как наша, только полностью кавалерийская. Бетал Калмыков привел ее нам на выручку.
Тут очкастый глянул в угол и заметил рыжую Костину голову. Вероятно, вспомнил, как Костя окрестил его «индюком с печатью». Узнал и Знаура с Ахметкой.
— Ах, это вы?! Только сейчас едете? Да…
Видимо, смекнув, что друзья едут зайцами, сверх разверстки, помощник начальника эшелона что-то недовольно про себя пробурчал, рассеянно поглядел по сторонам. Не мог он забыть, что ребята поехали на фронт по его совету. Конечно, он не предвидел тогда, что архаровцы сядут в поезд, за который он несет ответственность перед командованием.
— Ну что ж, хорошо, — вздохнув, сказал очкастый. — Как приедем, разыщите сразу меня. Я вас отведу прямо к политруку Икати. Он поймет…
Политрук Икати был рад приезду «сверхштатных» добровольцев, вместе с Цебоевым пошел к комбату Огурцову просить за ребят. Без лишних слов комбат приказал зачислить в список роты, как воспитанников, подростков Кубатиева, Арсланова и Коняхина.
— Только вот что, — сказал Огурцов, — ребят надо беречь, война-то к концу клонится. Не посылайте их лишний раз куда не следует.
— Э! Такие ухорезы нигде не пропадут, — махнул рукой ротный Цебоев.
…Второй взвод Заманкульской роты, получив пополнение, участвовал в разведке боем на окраине Бургустанской. Взводом командовал Пелла Мильдзихов, бывший сотрудник Владикавказского окружкома РКСМ.
Из новичков побывать в деле довелось одному Косте Коняхину. Но Пелла строго приказал ему:
— Сиди в окопе. Как все закончится, разыскивай меня. Если вылезешь — выгоню из взвода, снова в детдом попадешь, так и знай…
Костя просидел в траншее, боясь ослушаться взводного. К тому же Коняхин, как впрочем и его друзья, не имел оружия.
Разведка боем прошла удачно, захватили пленных. В этой операции осетинским стрелкам помог взвод кавалерийской бригады, стоявшей за Минеральными Водами в резерве. В бой ее почему-то не пускали. Но командование кавбригады оказывало посильную помощь бойцам-осетинам, посылая для ведения разведки то одно, то другое подразделение — в добровольном порядке. В кавбригаде было много бойцов и командиров, которые два года назад служили под командованием легендарного Кочубея.
…Возле окруженного тонкими тополями дачного домика, где находился КП Южно-Осетинской бригады, спорили и ругались на чем свет стоит командир эскадрона, бывший кочубеевец, Загорулько и политрук Заманкульской роты Петр Икати. В стороне стоял взводный Пелла Мильдзихов. Он лукаво посмеивался, но в спор не вступал. Загорулько размахивал сложенной вдвое нагайкой и почти кричал:
— К стенке гадов! За нашего батька Кочубея — в расход мерзавцев! — и скрипел зубами от злости. Его бронзовое от загара лицо покрылось испариной, белесые усы взмокли.
— Поймите, товарищ комэска, — убеждал Икати, прижимая руки к груди, — нельзя пленных пускать в расход. Год назад я бы слова не сказал. А сейчас дело идет к мирной жизни…
Петр Икати говорил убедительно, с жаром. Но это еще больше разжигало кочубеевца.
— Для чего ж мы их захватывали? Ась?
— Да уж не для того, чтобы расстреливать. Комбриг, товарищ Янышевский, ясно сказал: «Нужны языки к приезду члена Военного Совета фронта». Вот для чего.
