Нас лишили питания, лишили всего и постоянно угрожают применить против нас вооруженную силу. Вместо того чтобы прислать беспристрастных людей и выяснить положение тысяч русских солдат, заброшенных самодержавием в чужую страну, Временное правительство приказало французским войскам силой оружия привести нас в повиновение и заставить воевать в угоду буржуазии. Пусть же Временное правительство знает, что это все, что оно в силах сделать. Мы еще раз заявляем, что не признаем больше ни буржуазного правительства, ни его приказов, ни уполномоченных им военных агентов...
— Вы не можете решать такие вопросы сами за всех солдат бригады. Вы обязаны собрать их и объявить им последние приказания правительства. Я требую, приказываю сделать это! — сказал Занкевич.
— Мы не будем, господин генерал, по всякому поводу беспокоить наших людей, особенно сейчас, в момент длительного и острого голода, — возразил Глоба. — Мы знаем своих людей и поэтому уверены, что они только посмеются над вашими словами, что, если вы помните, было уже не один раз. Если же вам угодно убедиться в этом еще раз, пожалуйста, — мы соберем солдат, поговорите с ними сами...
Занкевич медленно поднялся с места, опустил левую руку на эфес шашки, немного подумал, наклонив голову, затем выпрямился и сказал:
— Подумайте серьезно над своими поступками. Я вижу, настало время говорить с вами другим языком и в другой обстановке. Уверен, что вы раскаетесь, но будет слишком поздно. Сила закона и оружия неумолима.
Затем он взял под руку посла Севастопуло и сказал ему громко, чтобы все слышали: [177]
— Надеюсь, господин посол, вы убедились сами в безнадежности наших войск и в моих благородных намерениях — поставить солдат на правильный путь. К сожалению, все мои усилия напрасны. Но законы незыблемы, мятежники опасны и для родины и для революции. Я кладу конец всему этому.
После этого все лица, прибывшие вместе с послом, покинули лагерь.
Через день после посещения лагеря (30 августа) Занкевич доносил Временному правительству:
«Последняя моя поездка в лагерь ля-Куртин положительных результатов не дала. Для приведения солдат ля-Куртин к повиновению решил, по согласованию с комиссаром, использовать дивизионы 2-й артиллерийской бригады, находящейся во Франции проездом в Салоники. Дивизионы формируют батареи с французскими орудиями и пеший батальон в 450 человек. Активную роль при усмирении ля-Куртин возложил на наши части, чем рассчитываю избегнуть вооруженного столкновения французов с солдатами ля-Куртин. Положение в 3-й бригаде улучшается. Быть может, удастся использовать несколько рот этой бригады для усмирения солдат ля-Куртин. Прошу передать военному министру и генералу Корнилову»{48}.
Так закончился период мирных переговоров между революционными солдатами и представителями Временного правительства. В начале сентября 1917 года русское военное командование во Франции приступило к формированию карательных отрядов, чтобы бросить их против русских революционных солдат Куртинского лагеря.
2-я русская артиллерийская бригада, временно расположенная лагерем в Оранже, 5 сентября получила приказ выступить на усмирение 1-й бригады. Во исполнение этого приказа одну часть артиллерийской бригады спешно перебросили в лагерь Курно, где размещалась 3-я бригада, а другую часть в лагерь, расположенный в районе Клермон-Феррана. В этих лагерях русские артиллеристы под руководством военных инструкторов должны были быстро ознакомиться с материальной частью французских винтовок и французских пулеметов, а также орудий различных систем. Одновременно они занимались и практической стрельбой.
5 сентября 1917 года полковник Бобриков был принят французским президентом Пуанкаре в связи с награждением его орденом «Почетного легиона». Темой беседы был куртинский «мятеж».
Подробно осветив положение в 1-й бригаде и ознакомив Пуанкаре с точкой зрения Временного правительства, высказанной им в последних телеграммах министерства иностранных дел и верховного главнокомандующего Корнилова, Бобриков просил президента выделить необходимое количество французских войск для быстрейшей ликвидации куртинского «мятежа».
