– Ало, мужчины! На «Фасаде» горе: Медведь большую шишку завалил. На чате соболезнования, пуканы горят. Валят на роту бурятских снайперов. Гы-гы.
– Да ладно! – охнул Чип.
– Полковник – герой Майдана. С ним двоих шестерок зацепило.
Известие вызвало ажиотаж, Медведя поздравили, прозвали бурятом. Скиф жевал молча, замкнувшись. Наконец капнул яду:
– А чему вы радуетесь?
– ?
– Полкáшу нам не простят, – но кивнул на Медведя.
– Немо тоже равняют, братан.
– Дачи – в говно, на первой линии ни одного целого дома.
Кто-то протянул:
– Эх, были времена.
– Были. – Скиф с грустью обвел взглядом родные стены. Будто прощаясь. Но после вздоха согласился: – Круто, Медведик. В Войну за такое дали бы орден.
– Героя, – сказал Дракон.
– Героя – за борщ, – растаял Скиф. Люди засмеялись.
– Дейлу оставьте, – велел Чип. Ложки остановились, мгновение в светлом кругу повис упрек, но тут же сгинул.
Канонада затихала. Приходы сместились в сторону Обозного. Интервал увеличивался. Тяжелые стодвадцатки44 редко ухали между пачками легкого восьмидесятого калибра. Парни тесно сгрудились, зажимая пальцами многочисленные отверстия на ведре, – ложки уже скребли дно, – и шумно ели. Фонарь светил в потолок словно костер, превращаясь в ритуальный круг, в котором ничто с тобой не может плохого приключиться…
Тихо. До звона в ушах. На фоне – треск лопающегося в огне шифера. Чип спросил в рацию:
– Дейл, все?
– Похоже.
Он встал первым и положил автомат на сгиб локтя.
– Ну что, буряты, пожрали? Погнали по местам.
Снег серый, с синим оттенком. За полем чернеет жидкая полоска деревьев: не лес – заградительная полоса. Клочья пересохшей полыни торчат тут и там резкими мазками. Разбросаны кляксы свежих воронок. Он поднял лицо, щеки и нос в колючих снежинках. Ноздри раздражает запах взрывчатки. Уши словно забиты ватой. Снег за воротом «горки», горят от мороза голые ладони. Сквозь ушные пробки отдаленно слышится хор слаженных хлопков.
– Выход! – Через секунды небо коротко перечеркивает змеиное шипение – сердце падает ниже уровня снега, – и три мины звонко лопаются за спиной, почти в начале поля, под насыпью шоссе. Банг, банг, банг… Не успело сердце всплыть, хлопки повторились, жарко, без коррекции.
– Выход! – И снова лицо падает в подтаявший снег. Зубы вот-вот треснут. Обоссался бы – было бы чем: ледяной пот сковал спину, пробившись сквозь толстый холст кителя. Банг, банг, банг… Запорошило промерзшей грязью вперемешку со снежно-ледяной взвесью. От волны смрада пироксилина пропало дыхание. Он сплюнул, схаркивая слизь. Тело требовало какого-то действия вразрез здравому смыслу. Он приподнялся, высматривая место для броска.
– Черт…
Док. Тело сложилось пополам, ноги подтянуты к животу. Правая рука неестественно вывернута. Лицо скрыто в снегу, торчит лишь сбившийся на затылок купол каски. Остов уазика начал чадить.
– В вилку берут! – Кто кричит, сквозь вату не понять. – Дрон над нами.
– Бля.
– К лесу, к лесу, братцы. Там блиндаж.
Новые хлопки выходов обрывают их и заставляют зарываться в снег. Банг. Банг. Банг. Он закусил губу, чувствуя, как язык наливается теплой кровью. Утонул в земле – теснее, глубже. Взвизгнули осколки. Он тут же взорвался как пружина, пополз сначала на коленях, загребая автоматом грязный снег. Наконец он сумел встать и, не дожидаясь никого, «помчался» как смог со скоростью улитки к лесу. Хриплый чужой голос выкрикнул:
– Ходу, братцы, ходу!
Без оглядки. Навстречу новым хлопкам.
– Выход!
– Двадцать один, двадцать два, двадцать три… – Лес качается совсем рядом, под стволами черные отвалы земли, перекрытия из снарядных ящиков, наполненных мерзлым грунтом, белые мешки, иссеченные осколками. – Двадцать девять…
Он намеренно споткнулся, чтобы обняться с землей, замереть, глотая сердце и возгоревшись надеждой. Но все летел и летел, не достигая поверхности, а в голове кружится белый свет вместе с давно позабытой песней. Чичерина нежно провожает:
– Вниз по течению, вниз по течению – в небо…
Картина грустная. Подвело русское авось: мина из «беззвучного» 60-миллиметрового миномета попала в крону над окопом, осыпая осколками расчет. Как результат, Верт сидит на краю ямы, зажимая ладонью глаз, рубиновая тропа массивно катится в капюшон «горки», оттуда – на левое плечо, застывая на лямке разгрузочной системы. Автомат пылится в пяти шагах, рядом с опрокинутым АГС. Но Верт геройски лыбится, будто форсит перед самим собой; каска на затылке, лоб белый в контрасте с чумазой маской. На взрывы и каждого из гостей – Медведя, Златогора, Отлива и Триггера – он реагирует одинаково, втягивает голову в плечи. Верт между тем бубнит в глубину:
– Держись, братишка.
– С-сука, бля… – канючит Чага из окопа. – Сука, бля.
– Я сейчас… – Верт пробует спрыгнуть, но кривится от боли и, завалившись на бок, роняет рацию. Будто с оказией он переключается на спасателей.
– Как же я, братишки, рад вас видеть…
Триггер и Медведь перенесли его к остову сгоревшего дома, уложили на землю между треснутых фундаментных блоков, с трудом разоблачили и начали осмотр.
