На этот раз Златогор посмотрел на Прибора – черный силуэт с вкраплениями седины на подбородке. Ветер заставлял пригнуться за валуны. Златогор сгорбился.
– Пыльную бурю натягивает, – сказал Прибор. Глаза действительно начало резать песчинками. Златогор опустил маску на лицо. Говорить было уже бесполезно. Слова уносились раньше, чем успевали образоваться на губах. Прошел час. Одна граната, вторая граната, третья граната, пусковая машинка, короб, цинк ЛПС – первая граната… Прибор закурил, низко, у самой земли, вдыхая вместе с дымом струю абразива. Первая граната…
Златогор задержался на ребристом корпусе.
– Жив останусь, – сказал он крохотному огоньку, – никогда на дочь орать не буду.
Мчались на Тифор. Еще было темно, они досыпали в кузове ГАЗ-3307. Деревянные борта грохотали, машина извивалась на ухабах, пока наконец не выскочила на трассу. Цвет хаки как бы намекал на военную принадлежность грузовика. За рулем был Мабута, штатный водитель разведки, Мабута компенсировал люфт и матерился. Слышно было даже в кузове, несмотря на закрытые окна кабины. Прибор спал рядом с водителем, прислонившись к окну. От прыжков машины его голова периодически выбивала барабанную дробь по внутренней обшивке, но Прибор лишь открывал глаза, осматривался, надвигал поглубже флисовую шапку и снова засыпал. Перед ГАЗом вертел хвостом гантрак, в кузове за ДШК балансировал Махно: в очках-маске поверх пестрой арафатки и длинной камуфляжной куртке – практически пальто. Встречный поток рвал, теребил глубокий капюшон, трепал полы одежды.
Группа дрыхла в кузове, вповалку на мешках, укрывшись брезентовым тентом. Под брезент просачивался холод. Он струился тонкими ручейками между тел, пробивался под ворот, находил дорогу под манжеты кителя. Натянутая на глаза балаклава давала защиту, пока дыхание не делало ее мокрой насквозь. Тогда Егор оттягивал нижнюю часть на подбородок и делал несколько жадных вдохов, балансируя на грани комфорта. Снаружи серело. Границу ночи рассекла тонким клинком полоса рассвета. Багровые краски раздвинули пустыню на верх и низ, и скоро, да что там – почти скачкообразно загорелось утро.
Вместе с суточным циклом перевернулась страница атласа: резко, без предупреждения, волнистые прерии с кустами и серой стеной округлых гор на горизонте сменились марсианским грунтом, песчаными заносами и глиняными мазанками вдоль дорог. Иногда ГАЗ проносился мимо грунтовых редутов: отвалы в рост человека, исполненные в виде замкнутого квадрата. Внутри были обвисшие, выгоревшие палатки, флагштоки. Стволы гантраков глазели на пустыню. Обвисшие палатки, обвисшие стволы, обвисшие знамена – все давило духом древности и тупика.
– Я меч во тьме, я дозорный на стене, – пробормотал Егор, но его услышал Ежик.
– Что? – спросил он в самое ухо.
– Я, бля, щит, охраняющий царство людей, – крикнул Егор в ответ.
– Бля, можно не орать? – зашевелился Сага.
– Нафига – щит? – спросил Ежик.
– Просто захотелось. Само. – Он посмотрел на Ежика. Простое русское лицо со светлыми, почти прозрачными глазами, которые блестят из-под натянутой на уши панамы. Нос маленький, оканчивающийся маленькой картофелиной. Конопушки стаей перебежали от уха до уха. На Ежика хотелось орать, настолько он потешно выглядел. Егор сделал над собой усилие.
– Смотри, братан, как здесь уныло.
Грузовик замедлился, принялся мягко обходить песчаный перемет. Справа проплывал редут: все те же отвалы, гантрак и палатки – но здесь торчал на бруствере садык. Загоревший до черноты, тощий возрастной солдат в огромном обвисшем свитере, камуфляжных штанах и шлепках. Завидев грузовик, он прекратил умывание из пластиковой бутылки, чтобы вяло поприветствовать их поднятием руки. Неожиданно удивил Сага. Он ужом выполз из-под тента, резво вскочил и, раскинув руки, рявкнул в небо:
– Ра-аз-же-ечь костры-ы-ы!
Громогласный крик покрыл бурчание двигателя, садык на бруствере, кажется, нырнул в свой необъятный свитер. Бутылка покатилась вниз, разбрызгивая воду.
Они засиделись во дворе, стемнело, мангал едва тлел, превращая лица в рельефные маски. Довольно быстро справились с литром самогона, и потянуло к правде. Прибор разглядывал огонь, пока Егор равномерно рассуждал:
– Они здесь, Саша, сами придумывают беду, а потом натягиваются на нее, как сова на глобус. И назовут это борьбой, а все сводится к банальному Фрейду – у кого толще хер.
– Человек – мера всего, – поддакнул Прибор.
– Возня мокриц за плинтусом. Ловлю себя на мысли, что не хочу сдохнуть среди мокриц.
– Это гордыня, братан.
– Иди ты! Я мечтаю себя уважать.
– Они хотели, чтобы их любили. – Прибор хихикнул цитатой из «Девятой роты».
– Как представлю свои похороны, – продолжил Златогор, – однокашники, пухлые полковники с постными лицами. Фу. Кто-то ляпнет: жил грешно и помер смешно. Поверь мне, так и будет.
– От встреч выпускников одна досада. Ярмарка тщеславия, – согласился Прибор. – Все внешне весело и ровно, пока после какого-то стакана не сообразишь – все театр. Герои и пьяные статисты.
– Запутался я, Саня.
