Прибор странно взглянул из-под бровей, но ничего не сказал.
– Я бухой, – оповестил Златогор.
– Да не гони.
– Тогда о смысле жизни. Пора?
– Валяй. – Прибор откинулся в кресле, отчего лицо спряталось в тени, блики гуляли по покоившемуся на животе предплечью, где чернела шестеренка войны и только оформляющаяся омега.
– Я так подумал, озарило вдруг, что смысл есть лишь тогда, когда являешься частью чего-то.
– Ну-у…
– Не перебивай, – предостерег Златогор. – Тогда поступки приобретают смысл. Купил машину, империю расширил, баню построил без единого гвоздя – польза. И ты в этой пользе значимое звено, без тебя никуда. Но стоит утопиться в глубоком внутреннем мире, и все – шизофрения, суицид, развод.
Он постучал себя кулаком в грудь.
– Шура, я выбыл из большого дела. Мир сузился.
– Гордыня, братан…
– Да погоди ты. – Златогор потянулся к нему, отчего лицо оказалось над углями, в белках заблестели дьявольские огоньки. – Когда знаешь, что такое дружба настоящая, враги настоящие, страх настоящий. Что, нет? Попадаешь в мирняк, будто в кошмар – круг абсурда. Сова на глобусе, Шура. И не проснуться.
– Жена услышит, даст сковородником.
Златогор машинально обернулся: окна висят в темноте, на террасе никого. Прибор захихикал.
– Страх настоящий, – передразнил он
– Тьфу ты, – отмахнулся Златогор. – Наливай.
Выпили.
– А там мечтаешь вернуться, к детям и жене – к иконам, брат…
Прибор стал безжалостным.
– Ты сам ответил. Там тешишься иллюзией, а здесь все не так. Вот и колется в жопе, как у вора на заборе. Только воруешь у самого себя: время, жизнь – люди приучаются обходиться без тебя. Заметил, что неделями никто не звонит? Ибо ничего нового им от тебя не узнать. Поводили, как слона за хобот, да подустали. Молчишь на посиделках в тряпку. Я прав?
– Прав.
– Бисер перед свиньями не мечут. Они это чувствуют, сначала им любопытно, потом – хлопотно. Но самое грустное, когда они тебя прочитают – будет неприязнь, тщательно скрываемая, через улыбки и похлопывание по плечам.
– Хм.
– А там, – Прибор махнул на Кассиопею, – тебя помнят и помнить будут, пока живут…
Златогор разлил остатки самогона. Угли остывали, свет таял, закрывался красный тусклый круг. Златогор пошарил, куда дотягивались руки, дров не было. Допивали они уже в полной темноте. Натянутое молчание намекало, что еще не все, Златогор ждал. Прибор совсем скрылся в тени, силуэт слился с узловатой ивой. Наконец Прибор вкрадчиво попросил:
– Братан, уговор – я тебе ничего не говорил, но рассказать считаю нужным, как причастному.
Он, видимо, ждал какой-то реакции, потому что замолчал. Потом как-то пережевывал слова, прежде чем продолжить:
– Нашли пацанов. Ребята на восемьсот первой были, прошли по нашим местам. Всех собрали. Бертолета нашли в подножии, сорвался, когда уходил из-под обстрела. Звери кости растащили. Но пацаны собрали. Даже жетоны. Я всегда говорил, Бертолет не предатель. Он в инженерке виртуоз, а у душья почерк не тот… Но какая-то блядь распускала слухи, что он в плену.
– Год уже, – сказал Златогор.
– Да, год.
– Алтай, Ванька?
– Все там. Семьям останки передали, без помпы.
– Жена Ванькина считала, что он живой. Странно, да? Лишили женщину надежды. Есть помянуть? – Златогор поворошил угли, потом проверил бутылку. – Голяк.
– Ну, так поедешь? – спросил Прибор. Егор затянул с ответом.
– Не знаю еще, брат. Подумаю, – уклончиво ответил он.
Прибор уехал засветло, как обычно – не попрощавшись. Егор прислушался к себе: голова в порядке – самогон не подвел. Он сполз с кровати и, собирая по ходу спортивные вещи, поплелся на пробежку. Потом повисел на турнике, в заключение опрокинул на себя ведро воды.
Завтрак прошел в молчании, они с женой тихо прочитали что-то у себя в телефонах, прожевали бутерброды и расстались: каждый по своим делам. Она к дочери и стирке, он – собрал посуду и завис над раковиной. Он с детства обожал возиться с горячей водой, это отстраняло. Время пошло. Чистое, чистюля, чистоплюй, чистилище, зачистить – цепочка слов без сознательного участия бежала вслед за струйкой воды. Она накалилась до кипятка, Егор отдернул руку и хлопнул по флажковому крану.
– Черт, – выругался он. В кухню прорвался голос жены:
– Наташку заберешь?
– Что? – переспросил Егор.
– Ты меня вообще слушаешь? – напряглась жена.
– Заберу. – Он вздохнул и поставил на горку последнюю тарелку. Шкаф с грохотом закрылся. Он опять надел наушники и поймал куплет от «Саграды» про Севастополь. Пронзило до мурашек: моряки падали с катеров в свинцовую черноморскую воду – автоматы высоко над головой, по рукам идут ящики. Под сиплый мат груз и люди тянутся до самой береговой гальки.
Егор оперся ладонями в стол. Пустой взгляд воспринимал реальность как фон. Ленка ругала дочь. Мелкая стояла, опустив голову, глаза на мокром месте, а в руке дневник. Тон нарастал, усугубляя разнос. Егор вздохнул и, пройдя в гостиную, дотронулся до жены.
– Лен? – Он снял наушники.
– Что? – Она раздраженно обернулась.
– Да ну ее, эту тройку.
– В смысле «ну ее»?
– Это всего лишь оценка. Подумаешь.
