А тащить его неудобно, я без варежек, руки замерзли, четыре телефона в карманах звонят не умолкая, и люди еще здороваются. А потом ее соседка встретила. «Вы куда, говорит, телевизор-то потащили?» А ей неловко говорить, что в ломбард несем. «В ремонт, отвечает, хотим отдать!» А соседка меня узнала, посмотрела и говорит: «Ну-ну!» Через дворы вышли на Луначарского, а там, у магазина, напротив остановки, где старый дом с колоннами, три мужика стоят. Увидели меня с этим телевизором, обрадовались. Кричат: «О, Вадимыч! Ты где такой надыбал?!» «Тсс, — отвечаю — не пали!»
Так, весело, компанией добрели до ломбарда. У меня уже руки отваливаются. Захожу в дверь боком, народу много, неловко. Я поставил на пол и говорю: «Ну, тут уж вы сами». Попрощались и пошли.
Идем с дочкой. У меня руки закоченели, а у нее теплые ладошки, она взяла меня за руку и вдруг говорит: «Папа, а как они будут Новый год отмечать без телевизора?» Оп! И вправду. Мама с маленьким сыном. Что-то наготовят. Сядут за стол. И у них даже куранты не пробьют?! Странно как-то. Не здорово. «Сейчас, — говорю, — что-нибудь придумаем».
В Фонде говорю могучему Ване: «Посмотри адрес и телефон ломбарда, угол Куйбышева — Луначарского». Ваня моментально все нашел. Звоню. Спрашиваю: «Можно сделать так — я деньги внесу, а вы им позвоните и скажете, что ломбард на Новый год делает им подарок как постоянным клиентам и возвращает залог без оплаты?» Они говорят: «Нет. Мы так не можем». Я говорю: «Как же они на Новый год будут без телевизора?!» Говорят: «Давайте мы вам их телефон дадим». Я говорю: «Ну, давайте».
Звоню. Берет трубку. «Здравствуйте! Я сегодня ваш телевизор в ломбард отнес. Так вот. Они решили вам его вернуть без оплаты». А она испугалась: «Нет, — говорит, — мне не надо!» — «А как вы на Новый год-то будете без телевизора?» — «А так, — говорит, — при свечках посидим…» — «Давайте встретимся в ломбарде, я вам телевизор домой отвезу». Она говорит: «Нет! Так не бывает! Я вас боюсь! Вы что-то плохое задумали!» И так мне вдруг обидно стало! Вот за что, думаю?! Взяла, на голом месте оскорбила! И вдруг вспомнил, что еще два часа назад я думал, что она этот телевизор где-то украла! Ну, нормально людям друг на друга так гадко думать?! Дожили.
С огромным трудом уговорил ее приехать в ломбард. И вот мы с Ваней подъезжаем, заходим вовнутрь. Ее нету. Я набираю, а она говорит: «Нет, я не приду! Потому что вы что-то задумали! Потому что бесплатно ничего хорошего не бывает! Я этот телевизор не украла!» — «Тьфу ты, блин! Пошли, — говорю, — Ваня, отсюда!»
Подходим к машине. И вдруг она из-за угла голову высовывает. Знать, любопытно ей. Я говорю: «Ты чего там прячешься?» Она говорит: «А вы мне ничего плохого не сделаете?» — «Все, — говорю. — Хорош капризничать. Пойдем в ломбард». И вижу — она действительно боится! Я говорю: «Я буду в машине, идите с Иваном». А он больше доверия внушает. И они пошли, вернулись с телевизором. Он еле влез на заднее сиденье. Довезли до дому, Ваня затащил его на шестой этаж, вернулся и говорит: «Хорошие люди. И квартира чистая и ухоженная. Просто вдвоем с сыном живут, он в Дягилевке учится, и концы с концами свести никак не могут».
Поставили телевизор на место, подсоединили, включили. Смеются. Только что пустой угол был, сами унесли. А вот уже принесли, и Новый год можно встречать!
О нескольких вещах думаю. И переживаю. Если бы дочка не сказала, я бы мог и не понять.
Когда я был депутатом ГД, у меня, на Белинского, 19, на протяжении четырех лет каждый день, с утра до ночи, работала приемная. Люди шли не переставая. Порой у нас даже стояла очередь от крыльца до второго этажа, и мы работали всегда до последнего посетителя. Двадцать человек нас было — юристы по уголовке, юристы по гражданским делам, специалисты по ЖКХ, по социалке, по медицине, по пенсионерам. Самые разные вопросы приходилось решать. И вся команда наша собралась с улицы. Кто-то отсеивался. Кто-то приходил. Но все, кто остались, работали по-честному и в полную силу.
И вот однажды сижу, работаю, полный коридор народу. И вдруг какая-то возня, недовольство на повышенных тонах, и заходит человек.
Люди сердятся: «Он без очереди! Без очереди!»
А я смотрю — это мой товарищ из прошлой жизни.
Он говорит: «Я на секунду», — и дает мне конверт с деньгами. «Тут, — говорит, — тридцатка. Мало ли что, может, кому-то из пожилых помочь надо будет. Сам смотри, распоряжайся».
Я поблагодарил его, положил деньги в правый ящик стола и сижу, работаю.
И вдруг заходит женщина. Уставшая, придавленная, и волосы гладко зачесаны и забраны на затылке. Села напротив меня и расплакалась. Я давай ее успокаивать, а она плачет всерьез и повторяет: «Нет, я не верю! Я не верю!» — и смотрит в глаза.
Я говорю: «Что случилось-то?»
А она говорит: «Я не верю, что вы взяли за это с меня тридцать тысяч рублей!»
— Какие тридцать тысяч?! За что?!
— Ну, за то, что написали ходатайство начальнику колонии, чтобы моего сына отпустили по УДО!
А я еще ничего понять не могу. Какое ходатайство? Какое УДО?! Какие деньги?!
