Я стал читать – тогда мне кто-то подкинул письма Ван Гога. Я читал, а верней, перечитывал их взахлёб и стал между строчек отвечать. Скоро моя голова была объята каким-то необычным грозным пламенем, в моём воспалённом мозгу родилась идея писать Ван Гогу и ждать, непременно ждать писем от него! Тогда я как-то особенно чётко стал различать в глубине барака или мрака, как рыжеволосый бродяга, непризнанный гений и всеми отверженный художник берёт в руки ручку и пишет мне. Я даже стал физически ощущать, как эти письма летят ко мне. Я стал отвечать, конечно, это была творческая паранойя – но тогда для меня эта переписка стала спасением. И кто знает, выжил бы я тогда в лагере?
Иконников как-то даже по детски глянул мне в глаза, и, точно извиняясь за своё лагерное прошлое, тихо сказал:
– Возьмите эти письма, прочтите. Вот что с нами иногда делает жизнь…
Этот разговор подействовал на меня, как шок: я долго не смел поднять глаза на Иконникова – мне казалось, что в той папке с чёрным шнурком скрывалась драма…
Но всё вдруг решилось необычайным образом. Ко мне из Москвы на несколько дней заехал мой приятель П. К. – он бывший моряк – и утащил меня в Сочи на море.
Собираясь в дорогу, я по природной своей рассеянности забыл мой паспорт в нашей станице «С», кинулся о том лишь в Краснодаре, да и то уже на пути к морю.
Эта беспечность очень скоро вышла мне боком: в Сочи на железнодорожном вокзале я был взят понятым по одному делу, но, как только выяснилось, что я без паспорта, два мента преспокойненько препроводили меня в кутузку! (В приграничных, приморских городах СССР могут задерживать подозрительных лиц без паспорта для выяснения личности до 40 дней!).
Я вляпался! Меня посадили в спецприёмник почти в том самом, в чём мать родила – посадили на нары: в камере душно, очень темно, крошечное решётчатое окошечко, как насмешка над дневным освещением, в правом углу параша, а вокруг меня таких же, как и я, «беспашпортных» человек двадцать. Хороша перспектива, в такой обстановочке маяться 40 суток – хороший курорт!
Просидел я две недели.
И как только дело выяснилось, злого, больного, с какой-то тяжёлой одышкой меня выпустили, очень ласково и многозначительно похвалив: «Ты хороший парень, без хвостов, поезжай в Москву к своей невесте…»
У нас в СССР «хороший» очень часто означает никакой, т. е. послушный, незначительный.
Я возвратился в станицу.
Первое, что меня поразило – действительно, точно финский нож под сердце, – это то, что Иконников исчез из станицы. Один пожилой казак мне путано объяснил, что Иконников дом свой продал и выехал с Кубани.
По какой такой важной причине он это сделал, никто толком не знал.
Голубые ставни дома Иконникова были закрыты на прогонычи[27], я толкнул калитку ногой, она жалобно зазвенела незнакомой цепочкой.
Я стал громко звать хозяев. Из глубины сада показались двое черноволосых и загорелых мужчин – видно, цыгане. Они мне сказали, что дом Иконникова теперь принадлежит им.
Куда и зачем подался Иконников, они не могли мне объяснить – сказали только, что он уехал на север.
Они широко – особенным цыганским взглядом и каким-то загадочным жестом руки – пригласили меня к себе, правда, спросили, кто я таков? Я назвался.
Один из них пошёл в дом и вынес уже знакомую мне коричневую папку с чёрным шнурком «Письма к другу». Среди бумаг Иконникова были какие-то непогашенные и выбеленные на солнце облигации, фотографии 40-х и 50-х гг., несколько почтовых открыток, два или три карандашных рисунка, крошечные акварели и небольшой набор открыток картин П. Гогена, издание «Советский художник» Ленинград, 1969 г.
Была ещё и короткая записка для меня.
Вот она:
«Дорогой друг!
Видно, не на той дороге и не в тот час мы встретились. Обстоятельства вынуждают меня, как поганого татарина, бежать с малой родины… (фарс это или комедия – время покажет). На Кубани меня держали лишь воспоминания детства да этот старинный дедушкин сад.
Но теперь меня не греет даже Кубань: тут, как будто злейшим нашим сорняком амброзией, всё поражено чистоганом…
Я очень признателен Вам, кланяйтесь Москве, её златоглавым куполам, башням Кремля и рубиновым звёздам!
С этими бумагами поступайте, как знаете: можете пустить их на пыжи (на патроны), как некогда на Кавказе едва не поступили с записками Печорина…
Остаюсь вечно неприкаянным в мировой пустоте – и в этой золотой пустоте нам едва ли сойтись, хотя мир тесен.
С. Иконников».
Должно быть, я стоял с опрокинутым лицом, как пустая фляжка из под рома, поскольку я вызвал некоторое недоумение у моих хозяев.
Я взял папку, перехватил её чёрным шнурком, сунул под мышку, каким-то нервическим машинальным движением сел на узенькой лавочке под грецким орехом и грустными, почти пустыми глазами обвёл осиротевшее подворье Иконникова.