Было роскошное, богатое звуками, цветами и запахами утро: иволги беспечно пели в саду, выводя свои влажные трели, где-то таинственную сагу своим недременным стучанием наговаривал дятел, гулил голубь, пахло мёдом, чабрецом, тополиным пухом, пахло весной. В природе, в самой глубине её бессмертной богатой души, я слышал печаль, какую лучше всех выразил Пушкин:
Да, природа с ёе вечно обновляемым лицом, с её вечным пиршеством, которое в любой миг может одеться трауром – в природе я в эту минуту слышал
Я встал, попрощался с хозяевами и, несколько подавленный таким обстоянием, пошёл на вокзал взять билет в Москву.
Через час с небольшим я уже глядел в окна вагона на медленно проплывающие мимо меня поля Кубани, по краям уставленные пирамидальными тополями, так похожие на островерхие кипарисы Ван Гога.
Мне было грустно. Я прощался с Кубанью.
У меня на душе лежал камень, что-то у самого сердца щемило и покалывало: мрачные предчувствия томили меня.
Наше случайное знакомство с безвестным художником всколыхнуло на какое-то мгновенье все самые лучшие, самые радужные мечты моей юности – и вот я присутствовал точно при угасании яркого солнечного дня; очень красивое, тревожное и утомлённое солнце, казалось, уже находилось над землёй, ещё минута – и оно скроется с глаз.
Только перед самым Ростовом я решился открыть записки Иконникова, которые он называл «Письма к другу»…
Я сразу понял по неровности строк и косине букв, что передо мной очень неровное (черновое?), как бы взлохмоченное сочинение художника, которое было написано не на воле и как бы даже не в здравом уме.
Передо мной лежала обычная школьная папка с чёрным шнурком, но когда я начал читать, мне казалось порой, что передо мной лежит раненный зверь, у которого кровоточит один бок…
Странное холодновато-погребальное впечатление оставила по себе эта переписка двух художников, точно переписка двух веков.
Впрочем, это моё предуведомление читателю ничего не объясняет – читатель сам выберет те необходимые и нужные слова, которых заслуживают эти письма.
И свет во тьме светит.
И тьма не объяла его.
Дорогой Vincent!
По моему лицу, щекам, губам, глазам будто крепко стеганули крапивой… А по всему моему телу точно пропустили ток! Причиной тому – только что полученное от Вас письмо из… Арля (?).
В горле я почувствовал лёгкую тошноту, а в голове – кружение: моё сердце забилось с необычайной радостью. Мы с Вами теперь, наверное, так же близки, как Вы (некогда) были близки с Вашим братом и друзьями. Нет, мы фантастически близки, хотя исторически мы так далеки… Сама наша жизнь, судьба, сама фантастическая судьба Европы нас будто поставили по обе стороны баррикады. Кто мог подумать, что однажды мы станем с Вами так близки и встретимся на улице Лепик в Париже. Боже мой, когда Вы вошли в комнату, я мысленно стал перед Вами на колени, я целовал Вам руки, я хотел броситься Вам на грудь и разрыдаться, как ребёнок.
Но я, как каменный столб, оставался недвижным. Вы молча глядели на меня, а я – на Вас. Ваши голубые глаза каким-то небесным огнём прошли сквозь меня – Ваша любовь к земле, солнцу, свету и человечеству передались мне.
Мы молча пожали друг другу руки и сели на две табуретки друг против друга: Вы рассматривали меня, а я Вас.
Из затруднительного положения нас вывел Ваш брат Тео, принёс ещё один стул и папку с Вашими рисунками, и мы стали рассматривать их.
Дорогой Vincent, простите мне мою минутную слабость, когда, прощаясь, я всё же разрыдался, как дитя, на Вашей груди. Теперь это моё письмо к Вам мокрое от слёз, как и тогда ворот Вашей рубашки…
Мне кажется, нас сближает какое-то несчастье.
Шлю Вам сердечный привет из России, крепко Вам жму руку, обнимаю, люблю.
Vǒtre Iconnikov.
Дорогой Vincent!
На волнах немыслимого потрясения, быть может, даже минутного помешательства, на волнах ошеломительного впечатления после нашей встречи в Париже я Вам пишу второе письмо, не дождавшись ответа на первое.
Каждую минуту я задаю себе один и тот же вопрос: «Не галлюцинация ли это, наша встреча с Вами? Кто я таков: чем я лучше других русских художников, которые так же, как и я, любят Вас?»
Передо мной на столе Ваши Арлезианки, Ваши Подсолнухи, а также Красные виноградники (репродукции). Я гляжу, как лунатик, на Ваш немыслимо жёсткий правдивый автопортрет с отрезанным ухом (оно у Вас пока не отрезано…) и задаю себе один и тот же вопрос: «Да не болен ли я сам, я был у Вас в Париже, „иль это только снится мне?“»
Впрочем, капли рассудка мне подсказывают, что у меня есть алиби: я был у Вас, а не в психиатрической лечебнице! У меня есть прямые и косвенные доказательства этому!