Правда, на Выгозере им была записана единственная в своем роде былина «Колыван-богатырь», в которой повествуется о встрече в чистом поле трех сильных могучих богатырей: Колывана богатыря, Муромляна богатыря и Самсона богатыря. Богатыри заспорили, кто из них «больший брат». Колыван заявил, что если бы ему попался столб в земле, а на нем кольцо, он бы землю «вокруг повернул». Остальные сказали, что и они так могут. За их похвальбу Господь «дал им привидениё» — лежащую на дороге сумку с земным грузом. Самсон не смог ее сдвинуть с места, Муромлян попытался приподнять — и ушел по колено в землю, Колыван — ушел по грудь вместе с конем. После этого с небес раздался голос:
Былину эту Гильфердинг записал от дюжего и крайне необщительного 26-летнего крестьянина Алексея Батова. Прозвище одного из богатырей («Муромлян») напоминает «Муравленина» из письма оршанского старосты 1574 года. Однако из текста былины ясно следует, что этого «Муромляна» сказитель не смешивал с Ильей Муромцем, известным ему по другим былинам.{356}
Конечно, можно предположить, что былина с вариантом выезда «из Муромля» была когда-то занесена в западнорусские области, и уже там Илье придумали прозвище «Муравленин» («Моровлин»), производное от этого неведомого «Муромля» (примерно также, как в версии В. П. Аникина киевское и оршанское прозвища Ильи произошли от названия печки-муравленки). Однако с таким же успехом можно предположить обратное и вывести из «Муравленина» несуществующий «Муромль», а затем уже «доработать» его до Мурома. И то и другое будет натяжкой. Замечу, что экспедиция братьев Соколовых 1926–1928 годов, как известно, отправившаяся «по следам Рыбникова и Гильфердинга», подобных особенностей в именовании Мурома уже не выявила. Не прослеживаются они и по записям, произведенным в тех же местах в 1930-х годах.{357} В общем, оснований для того, чтобы производить «Муравленин»-«Моровлин» из «Мурома», недостаточно.
Подведем некоторые промежуточные итоги. Вероятно, Илья Муромец в качестве персонажа русских былин возник позднее своих «младших» приятелей Добрыни и Александра-Алеши. По крайней мере, судя по материалам Никоновской летописи, в первой половине XVI века он не был популярен в Московском государстве настолько, чтобы на него обратили внимание составители этого «пропитанного» былинным духом летописного свода. Впрочем, можно предположить и обратное — причиной такого невнимания стала его излишняя популярность особого рода. В. Ф. Миллер, сопоставив намеки, который в своем письме делает оршанский староста Филон Кмита Чернобыльский, с материалом былин о ссоре Ильи Муромца с князем Владимиром, пришел к выводу о «неслучайности» умолчания летописей об Илье: «Быть может, Илья Муравлин не удостоился попасть в число богатырей Владимира именно потому, что не умел себя держать за княжеским столом, говорил князю в лицо неприятные вещи, относился к нему не всегда почтительно, иногда даже пренебрежительно. Ведь наши поздние летописные своды, напр. Никоновский, носят в значительной степени официальный характер, проникнуты московскими государственными тенденциями и в силу такого направления и настроения едва ли могли допустить в сонм богатырей св. Владимира лицо, по своему происхождению и замашкам, слишком неудобное для княжеских палат».{358} Выдвигалось предположение и о том, что летописи, в которых Илья мог упоминаться, просто до нас не дошли.{359} Гадать можно долго.
Зато из источников ясно следует, что в том же XVI веке Илья был весьма популярен в западнорусских землях Речи Посполитой (бывшего Великого княжества Литовского), популярен настолько, что и в Киеве, и в Вильно, и в Орше о нем рассказывали всякие «басни» (пользуясь определением Лассоты), а его образ, даже при упоминании вскользь, вызывал вполне определенные ассоциации у людей, принадлежавших к разным общественным слоям. При этом звали нашего героя здесь не Ильей Муромцем, а каким-то Муравленином-Моровлином.
В любом случае выходит, что первое упоминание Ильи в источниках, происходящих с территории Восточной Европы, относится лишь к последней четверти XVI века. К счастью, эта информация может быть дополнена сообщениями, сохранившимися в западноевропейских памятниках и несколько меняющими сложившуюся картину. К ним мы сейчас и обратимся.
