— Неверие в собственные силы, Алик, идет от паршивой интеллигентской щепетильности, от дурного воспитания. Кто-то внушил нам, что ученым быть почетно, чиновником — зазорно. Теперь ученых хоть пруд пруди, а толковых чиновников — раз-два и обчелся. В жизни, Алик, как на войне. В атаку идти — иди в атаку. Из пушки стрелять — стреляй. Умеешь, не умеешь — все равно стреляй, если больше некому. Есть слово н у ж н о. Ты понимаешь? Мы должны быть готовы ко всему, даже к смене профессии.
Все сказанное противоречило тому, что говорил он прежде. Все, кроме темперамента, душевного жара, горящих глаз. Давненько я не видел его таким. Пожалуй, со времен победы над Френовским.
Никаким заведующим отделом его, конечно, не сделали. Да и сама мысль о создании подобного отдела, легким туманом повитав в воздухе, рассеялась без следа. Базанов утих, смирился, снова погрузился в научную работу, целые дни безвыходно проводил у себя в лаборатории.
Слава богу, что не сделали. Это еще больше укоротило бы его и без того краткую жизнь. Взявшись не за свое дело, он получил бы еще один инфаркт. Его уже ни на что не хватало. Он спрессовал свою жизнь до предела, до состояния сверхплотного вещества и, исчерпав отведенный запас энергии, вновь превратился в робкого мальчика, одержимого беспричинными страхами. Здесь не столько удивляет возврат человека в детство, сколько прочность тех стен, разрушение которых потребовало столь крупных энергетических затрат.
Комок в горле: пятница. Канун т о г о дня.
— В прошлый сезон я на сто десятом километре отличные подосиновики брал, — говорит Крепышев.
Его лицо лоснится от пота. Глаза маслянисто светятся. В столовой жарко и душно.
— Надо же! — сглатывает слюну Январев.
…Причастен, непричастен — какое может быть оправдание? За подносами бегал, чувствовал себя ковбоем, слушал всю эту чушь. Но ведь и он стоял рядом. И он слушал…
Как на ленте магнитофонной, память записала все.
— Виктор, зайди ко мне после обеда, — говорит Январев, доставая со дна стакана вареный урюк. — По поводу твоего письма в министерство. Нужно переговорить.
— А как с программой двустороннего сотрудничества? — спрашиваю я.
— Еще вчера подписал.
Мы одеваемся, выходим из столовой. Дергается стеклянная дверь, пропуская одного, второго, третьего, — и вот уже болтается, отпущенная последним, как на сильном ветру.
Капает с козырька. Дождь только что кончился. Порывы ветра комкают и морщинят поверхность луж. Идем кромкой вот уже месяца три как разрытой канавы. Январев с Валеевым впереди, за ними — мы с Базановым, за нами — остальные. Листьев на деревьях почти не осталось. Кругом глина, грязь. Ветер дует в лицо, доносит обрывки фраз. Несколько раз повторяется фамилия Саши Авгонова, нового заведующего лабораторией ОП. Я напрягаю слух, но Январев с Валеевым говорят тихо, и смысл разговора остается неясным.
Переходим канаву по доскам, ступаем на чистый асфальт. Нас догоняют Крепышев, Меткин, Гарышев.
Валеев говорит:
— Если он и дальше будет проявлять самостоятельность…
— Они зашились со своими преобразователями… Телешева спроси…
Ветер уносит конец январевской фразы. Мы догоняем их. Интуитивно чувствую: над Сашей Авгоновым собираются тучи.
— Меня не интересуют детали, — отвечает Валеев на какое-то замечание Январева.
— Ты не прав. Он свой парень.
Тонкие губы Валеева-Наполеона расползаются в жесткую полуулыбку.
— Кто? — спрашивает Лева Меткин.
— Авгонов, — не смущаясь моим присутствием, отвечает Валеев.
Или он специально говорит это при мне, рассчитывая, что я передам? Своего рода неофициальное предупреждение. Предуведомление, направляемое с третьим лицом. «Свой парень» — единственная гарантия безопасности Саши Авгонова.
— Ладно, — равнодушно кивает Меткин.
Его тоже не интересуют детали. Никого из них не интересуют детали.
Они уже «работают». Обеденный перерыв кончился. Это сразу чувствуется. Твердый шаг, идут в ногу.
— Алик, — раздается вдруг рядом голос Базанова, впервые за весь обеденный перерыв. — Лариса прислала фотографию, просила, если можно, сделать несколько отпечатков. Родители просят, родственники.
— Хорошо, зайду по пути. Мне все равно к начальству.
— Можешь забрать программу, — говорит Январев. — Я еще с вечера подписал.
У Базанова растерянный вид. Будто что-то забыл, потерял или ждет неприятностей. Таким он приехал из санатория. Таким я увидел его впервые давным-давно на институтском субботнике. Неловкий, неуклюжий рядом с «железной пятеркой», марширующей как на параде.
— Воронежцы с ума посходили.
— Мостов?
— Вся их компания. Совершенно зарвались.
— Их теперь не обойдешь.
— Мафия!
— Раньше нужно было думать.
— Кто знал?
— Уже давно свою линию гнут.
— Мафия, мафия…
— Сегодня в два у директора, не забудьте.
— Он разве вернулся из Штатов?
— Живешь в облаках, — шутит Валеев.
— Просто это настолько не заметно, что не бросается в глаза, — шуткой на шутку отвечает Меткин.
