– Приревновала, – сочувственно подметил Гермес.
Кошмары с участием Тифона преследовали Зевса по сей день, и он уже не знал, где воспоминания о ритуале Чистки, а где – что-то чужое, инородное, другие воспоминания, другое…
– Иногда я задумываюсь о том, скольких проблем мы могли бы избежать, если бы ты перестал снимать штаны перед каждой встречной, – продолжал Гермес, усевшись на табурет.
– Не в этой жизни, дружище.
– И не в прошлой, видимо, тоже, – со странным блеском в глазах хихикнул Гермес, но Зевс отмахнулся:
– Все хотят со мной переспать. Хороший вкус, вероятно.
– Или его отсутствие.
– Что?
– Говорю, завидую я тебе, чувак, белой завистью! – Гермес повысил голос. – С тобой хоть одна женщина была достаточно долго, чтобы понять, что творится у тебя в голове?
– Одна была.
Отражение Зевса, казалось, размывалось с каждой секундой. Оно будто было поражено неким скрытым недугом, от которого не суждено исцелиться. «Кто оно? И кто я?»
– пробормотал Зевс. Этот стих Эдгара Аллана По нравился ему с каждым днем все больше.
С неожиданно накатившей злостью он отвернулся от зеркала. Столько навалилось. С чего все началось? С трагедии с Семелой, пожалуй. Он так и не успел узнать ее лучше. Только успел понять, что она обладала каким-то магическим притяжением, дарящим ту сладость вкуса, изыска, что без сомнений отзывались в Зевсе. Хотелось больше. Хотелось всю до остатка. Хотелось ее. Он постарался хотя бы вызвать в памяти ее облик, даже зажмурился – но перед мысленным взором снова и снова появлялось милое, привычное лицо Геры. Пронзительные глаза с опасным блеском, аккуратный носик, густые золотистые волосы, растрепанная челка, чуть прикрывающая брови.
Ее дрянной характер, черт бы ее побрал.
«И ее омерзительный поступок», – промелькнуло в голове.
Гермес, заметив отсутствие интереса со стороны товарища, принялся тихонько бубнить, что его, конечно, можно игнорировать, кто он такой, никого не интересуют его переживания и новости, ни спасибо ему, ни пожалуйста, ни чайку налить после дальней дороги…
Зевс встрепенулся:
– Извини, дружище, сам не свой. – Он дурашливо развел руками, мол, видишь, до чего меня довела эта проклятая баба. – Еще и все мысли о том, когда у нас в универе все полетело… сам знаешь куда.
– Ничего не кончено, чувак.
– Конечно нет, – усмехнулся Зевс. – Но если это не перемены, тогда я понятия не имею, что такое перемены.
Впрочем, что это значит
Всегда улаживал.
– Думаю, виной всему новогодняя ночь, – сказал Зевс.
Он нарочно упомянул вечеринку. Ему была интересна реакция Гермеса. Тот только пожал плечами:
– Ты сам просил нас о ней не говорить.
– Потому что это небезопасно для Двенадцати. Да.
Повредило бы это их репутации так сильно, как ему показалось в ночь убийства? Обособленные, зачастую талантливые и погруженные в сферы, недоступные для остальных обитателей кампуса, Двенадцать кому-то казались небожителями, кому-то – кумирами. А злые языки поговаривали, что неразлучные студенты исповедует сатанинский культ. Зевс посмеивался в ответ на эти слухи. Они даже льстили его самолюбию: их распускали те, кто не прошел отбор в их общество. Дом Двенадцати был для редких личностей, которые, даже находясь в гуще современного хаоса, могли нести знание о сакральном, брать лучшее из своих истоков, напоминать о том, что существуют пути вверх и вглубь. Они должны были стать теми, кто сохраняет культуру, теми, кто восстанавливает утраченное, и теми, кто открывает новые метафизические горизонты. Увы, убийство выпускницы на вечеринке не слишком походило на открытие каких бы то ни было горизонтов.
Зевс попытался представить, как их общество закрывают, и сердце сжалось. Нет, немыслимо. Невыносимо. Он слишком гордился ими и любил их. Он не смог бы так поступить. В его жизни и так уже был поступок, о котором он сожалел больше всего на свете.
– Что уж теперь? – сказал Гермес. – Ничего не изменишь. Что движимое, то движимое, что недвижимое – то недвижимое…[45]
– Это ты хорошо подметил.
– Но ты все равно думаешь, что та смерть запустила цепочку необратимых перемен.
Гермес почти всегда безошибочно угадывал его мысли.
– Как много ты знаешь?
– Достаточно, – усмехнулся Гермес, и Зевсу показалось, что он говорит не о странностях в кампусе. А о ночи убийства. «Ты знаешь? – лихорадочно думал он. – Ты знаешь, кто из Двенадцати убийца?» Спина напряглась, будто на него взвалили какой-то груз.
– Чувак, ты все еще бледный. Знатно же она тебе врезала! Может, водички? – Гермес оглянулся в поисках стакана. – Или чего покрепче?
Тогда Зевс моргнул и наклеил на лицо фирменную улыбку президента студсовета.
Дружелюбный, жизнерадостный, полный энергии. Ходячая реклама хорошего образования и высшего общества.
– Я в полном порядке. Пошли на пары.
