- Черт, да не ломайся ты, я же заплачу… - рука, ухватившая его за ворот, не позволила договорить. Чуть приподняв его над полом, легко, будто мешок с сахарной ватой, Арклайт развернулась на каблуках, впечатывая парня лицом в стену. От удара бледно-зеленый кафель, похожий на лаймовую глазурь, треснул с минорным хрустом, как треснул нос того парня; на кафеле осталась кровь, красная, словно капли земляничного варенья, и Филиппа ударила снова аккурат по ним, как в “десятку”. Ударная волна сорвалась с кулака, едва не пробивая стену головой сортирного съемщика, сотрясла потолок, и свет пугливо замигал. Парень грузно сполз по стене на пол, оставляя кровавый след на кафеле, царапая сколотыми зубами. Придурок… Арклайт безо всякого сожаления пихнула каблуком его в мясистое бедро и замерла, заслышав жуткие, лающие звуки. Призму стало хуже, он уже не стоял, практически повиснув на раковине, его рот был красным, а лицо приобрело землистый оттенок. Но хуже всего то, что в кровавой лужице, собравшейся у водостока, призрачно поблескивали крохотные кусочки стекла.
***
Под светом операционной лампы, пронзительным и холодным, бледный Призм сделался прозрачным, словно мотылек. Вены голубовато отсвечивали под кожей, подрагивали ноздри и уголки рта, мелко дергалось правое веко, а левую ступню свело судорогой, выкрутив во внутрь. Мышцы натянулись, остро выпирала косточка, и по напряженной ноге рябью пробегала дрожь. Мутант дышал шумно, глубоко, воздух со свистом вырывался через судорожно стиснутые зубы; тонкой синей нитью вилась жилка по его виску, убегая под волосы, и Филиппа мысленно коснулась ее, повторяя контур. Стул брюзгливо поскрипывал, Арклайт раскачивалась из стороны в сторону, и он вместе с ней елозил ножками по полу. Ступни выбивали нервную дробь по бетонному полу, пальцы стискивали края сиденья до сухого треска ломающегося дерева. Мистер Синистер, стервятником склонившийся над распростертым Призмом, с упреком взглянул на девушку сквозь очки с увеличивающими линзами. Круглые и блестящие, они делали его похожим на красноглазую стрекозу.
- Неслыханное легкомыслие, - негромко заметил ученый, придерживая узкую трубку, вставленную в разрез на шее Роберта. Под мерный гул аппарата, донельзя похожего на обычный насос, по ней пробегало нечто темное и комковатое; трубка дрожала и подскакивала, и Эссексу приходилось придерживать ее пальцами. - Непростительная безалаберность. Столько труда… Еще немного - и все насмарку, - Натаниэль осторожно повернул колбу, внимательно вглядываясь в ее содержимое. Филиппу замутило от вида этой дряни, похожей на полупереваренный стейк - что это еще такое, черт возьми, и какого хрена оно забыло в Роберте?! - а Синистер едва ли не носом прижимался к тонкому стеклу. Когда он слегка наклонил колбу, внутри что-то тихо звякнуло. - Вам нужно было сразу же обратиться ко мне.
Ученый щелкнул переключателем, и насос, глухо ухнув, затих. Аккуратно отсоединив трубку, Натаниэль подвел к горлу Роберта другую, более тонкую и рифленую. Призм поперхнулся, когда катетер вогнали ему в горло, и Арклайт беспокойно подскочила на стуле. Сонтаг чувствовала себя мухой в меду, увязшей в собственной беспомощности; ее тянуло к Робу, хотелось взять его за руку, чтобы он почувствовал, что не один, что Филиппа рядом. Сказать, что все обязательно будет хорошо, им ведь еще котенка воспитывать, да и вещи они так и не разобрали, но глядя на бурое маслянистое месиво в банке, на запавшую грудь Призма, на трубку, торчащую у него из глотки и заливающую в него какой-то раствор, по цвету и запаху смахивающий на ослиную мочу, Арклайт сама с трудом в это верила. Ей было бы достаточно и того, чтобы Роберт остался жив, здоров, насколько это возможно, а остальное - на хер. Пусть будет дерьмово, паршиво, хуже, чем по колено в грязи под ливнем в Азии и тучами москитов, жаждущих обглодать тебе лицо, руки, ноги, как и пираньи в речке. Главное, чтобы Призм… Чтобы Роб…
- Почему-то когда я надеюсь на чье-либо благоразумие, в итоге остаюсь горько разочарован, - сухо заметил мистер Синистер, придерживая голову мутанта над судном. Призма тошнило, на сей раз желчью, слюной и той поганью, что Эссекс заливал ему в горло. Она пузырилась, клочья серовато-розовой пены оседали на щеках, вещество сочилось даже из носа. У Филиппы защипало в глазах, ладоням сделалось горячо и больно, будто полоснуло осокой; девушка не сразу поняла, что ее ногти пропороли кожу. На верхушке большого пальца алела тонкая полоска нежной кожицы - Арклайт обкусала ноготь почти до мяса. Последний раз она грызла ногти в третьем классе, когда ее вызвали к директору из-за разбитого окна в кабинете естествознания. Роба еще выворачивало, и на Сонтаг тоже душной волной накатила дурнота, противно потяжелело в желудке и во рту сделалось кисло, будто подгнивший апельсин надкусила. Филиппа проглотила горькую слюну, опуская взгляд. Если смотреть, то еще хуже будет. Как будто это у нее трубка в глотке и фонтан изо рта.
