Юлия Борисовна пришла в комнату Клер, когда та, уже забравшись в постель, собиралась гасить свечу. Юлия в шлафроке с распущенными светлыми волосами, в шелковых ночных туфлях сама принесла ей на подносе стакан теплого молока с печеньем – как матушка дома в детстве в Англии.
– Клер, голубушка. – Юлия Борисовна поставила поднос на кровать и села рядом, обнимая подругу крепко, прижимаясь щекой к ее плечу. – Тяжелый был день, да? Все эти ужасы… не надо больше вам их видеть, моя хорошая. Бросьте все это, умоляю вас. Бросьте ради меня, вашего друга.
– Юлия, дело не в том, чтобы не видеть, все зашло так далеко, что я не могу уже бросить наше расследование даже ради вас. – Клер сама обняла свою хозяйку и подругу.
– Это из-за Комаровского вы? – спросила та тихо. – Клер, все напрасно. Пусть сейчас он ослеплен страстью, околдован вами, безрассуден. Но он не женится на вас. Он никогда не разведется. В России развод очень сложен, церковь откажет в расторжении брака. Да и потом сам царский адъютант и государственный вельможа – даже бывший не сможет себе позволить жениться на иностранке, английской гувернантке, не вычеркнув себя окончательно из круга, в котором он привык вращаться всю жизнь.
– Юлия, вы все неверно понимаете. Вы судите как женщина. Вы вообразили себе то, чего нет. Вы забываете, что меня пытался изнасиловать человек, который потом совершил убийство целой семьи. Оглянитесь вокруг – вы живете в Иславском словно в стеклянном пузыре. Но и он давно уже треснул – на меня напали в парке недалеко от вашего дома. Мы сейчас даже не можем позволить себе вернуть назад из Бронниц ваших детей, потому что убийца не пойман! Никто не может чувствовать себя сейчас защищенным, учитывая те ужасы, что творились в здешних местах годами. Это дело должно быть доведено до конца, а тайны раскрыты. И вы ложно истолковываете мое отношение к графу Комаровскому. Мы с ним союзники в поисках убийцы.
– Не обманывайте сами себя, голубушка. – Юлия еще крепче, жарче обняла Клер. – Ну зачем он вам? Вспомните, как хорошо нам было в Италии вдвоем, когда мы познакомились и сблизились. Я сразу прониклась к вам доверием, полюбила вас всем сердцем. Ваш сильный характер, Клер, ваши передовые взгляды, ваше свободолюбие, ваша семья философов и писателей, ваше пылкое сердце произвели на меня такое впечатление, что я решила – если вы станете воспитывать моих детей в своих идеалах свободы, то они вырастут людьми, которыми в будущем стану гордиться не только я, их мать, но и наше Отечество. Вы опередили свое время, Клер. Если граф Комаровский покорен вами, то и я вами покорена тоже. Но вы подумайте – мы с вами люди одного круга, одних убеждений и взглядов, мы едины во многом. Это он чужой! Он никогда не изменится, Клер. И он самый худший из них всех – он все прекрасно понимает, он умный человек и видит все убожество тирана, всю пагубность его политики репрессий. Но он из упрямства, благородства и ложного чувства долга продолжает ему служить. Он не пресмыкается, не льстит, не заискивает, он просто давит царских врагов. Если ему прикажут – он раздавит и меня…
– Нет, – сказала Клер.
– Да. Да! Поймите вы это. Здесь Россия, не Англия. И сделайте свой собственный добровольный выбор.
– Юлия, ради безопасности ваших детей, которых я люблю, как родных, я хочу… я должна найти убийцу. Найти правду.
– Хорошо. Но потом вы останетесь со мной? Или уйдете с Комаровским? – Юлия заглядывала ей в глаза, она уже плакала.
– Я останусь с вами и детьми, я ведь приехала в Россию, чтобы быть с вами, с вашей семьей, которая теперь мой единственный дом.
Юлия поцеловала ее порывисто, а Клер ладонью вытерла слезы с ее мокрых щек.
В Охотничьем павильоне, куда Евграф Комаровский вернулся уже поздней ночью, верный Вольдемар лишь глянул на него, мрачного и потерянного, и забормотал свое: «Ох горе-злосчастье! Опять! И чего она о себе воображает? Ишь ты, писательница – а чего она такого написала? Да не стоит она, мин херц, чтоб так из-за нее убиваться!»
На столе как обычно ждала почта – толстые пакеты, депеши, донесения. Евграф Комаровский сломал сургуч на одном пакете – перлюстрированная копия стихов Перси Биши Шелли, посвященных Клер, «К Констанции поющей». Они не издавались, но ходили по Европе в рукописных списках.
Если к Байрону Комаровский испытывал глухую тяжелую чисто мужскую ревность и неприязнь, то к Шелли, прочтя поэму до конца, ощутил чувство жалости – э, брат Перси, и ты туда же, оказывается, при живой-то жене… Такой же, как я… В одной лодке мы с тобой, но и ты уже покойник. А она… английская роза… Клара Малиновка… богиня… комета, привлекающая мужские сердца, оставляющая в небе яркий свет, что влечет и слепит. Прекрасная гибельная женщина-комета, перечеркивающая огненным шлейфом своим всю прежнюю мужскую жизнь…
Он любил сейчас Клер так сильно, что ничего другого просто уже не существовало.
