Имеющий уши, да услышит полностью

Байбак-Ачкасов покраснел как рак. Он улыбнулся Клер, но улыбка больше походила на оскал. Что-то пробормотал сквозь зубы. Вроде зудажхьалла[31]. Клер, к счастью, не поняла, а Евграф Комаровский – тоже к великой удаче «мармота из Сколково» – не расслышал. Неизвестно, что случилось бы дальше, однако в залу в сопровождении старого лакея медленно вошел Антоний Черветинский.

Отец Гедимина и Павла и влюбленный почитатель Темного был невысок, тщедушен. В глаза бросались две вещи в его облике: сходство со старшим сыном Павлом и… поразительная дряхлость, которой он страдал после апоплексического удара. Он прошаркал ногами к креслу, поставленному под парадным портретом, где он был изображен молодым в расшитом золотом камзоле камергера ее величества, лакей помог ему сесть.

Клер смотрела на этого лысого больного человека и понимала – ничего путного они от него не узнают. Болезнь, безумие, апатия сквозили в его чертах. На гостей он не обращал внимания, смотрел в пол. Гости подходили к нему с поздравлениями. Все было в рамках приличий, кроме одного – именинник никого за пожелания и пафосные слова не благодарил.

Юлия Борисовна подошла к Клер, демонстративно взяла ее под руку и, игнорируя Комаровского, сама подвела ее к Черветинскому-старшему и представила, пожелала ему здоровья. Черветинский поднял голову, глянул на дам с полным равнодушием. Худые старческие его пальцы крутили пуговицу на панталонах.

Гости вереницей подходили с приветствиями. Гедимин подал руку своей нареченной невесте Лолите-Диане и через весь зал повел ее к отцу. Маленькая двенадцатилетняя девочка в полосатой белой амазонке со шлейфом и он – высокий и красивый мужчина. Он единственный из гостей (кроме Комаровского) был не во фраке, а в своей черной бархатной венгерке и охотничьих сапогах.

И тут вдруг…

Антоний Черветинский резко вскинул голову. Он смотрел на приближающуюся Лолиту-Диану. Девочка семенила, гордо вскинув свою маленькую головку с подколотыми кудрявыми волосами под цилиндром.

Антоний Черветинский встал с кресла. Глаза его расширились, в них мелькнул ужас. Морщинистое лицо перекосила дикая гримаса. Он выбросил вперед руку, указывая на Лолиту-Диану – так в первое мгновение показалось Клер и…

– Темный!! – визгливо завопил Антоний Черветинский. – Темный! Ты здесь! Ты явился ко мне!!

Он тыкал в сторону замершей на середине зала девочки. А за ней – как потом вспоминала Клер – находилась целая группа мужчин: Евграф Комаровский, князь Хрюнов и Байбак-Ачкасов.

Гости ошеломленно затихли.

– Темный! – заорал Антоний Черветинский так, что в окнах зала дрогнули стекла. Он рванул рукой кружевное жабо, словно оно душило его. Лицо его стало багровым, и, хрипя, извергая слюну изо рта, он грохнулся навзничь, сильно ударившись затылком о паркет.

– О майн готт, у него новый удар! – закричал управляющий Гамбс и ринулся через весь зал к больному.

Все смешалось в зале, все засуетились. Гедимин и Павел подхватили отца на руки и понесли в гостиную, где уложили на диван. Гамбс кричал, чтобы открыли все окна. Старик хрипел.

– Он умирает, – объявил Гамбс Павлу. – Не за лекарем посылайте, а за священником.

– Я сам быстро съезжу, – вызвался Гедимин. – Отец… папа…

Он опустился возле дивана на колени, сжал руку умирающего отца и поднес ее к губам. Затем встал и поспешил вон. Клер видела в окно, как он проскакал на своей вороной лошади, на седле его болтались охотничьи сумки.

Гедимин не успел еще скрыться из виду, как Антоний Черветинский испустил дух.

– Отец! – Павел рыдал, как безутешный мальчишка.

Глаза Черветинскому ладонью закрыл Гамбс, наклонился, внимательно осматривая посинелое лицо мертвеца, он словно принюхивался.

Они все вышли из гостиной, оставив Павла наедине с покойником.

– Яд? – шепнул Евграф Комаровский Гамбсу. – Он отравлен?

– Нет. – Гамбс покачал головой. – Повторный удар, все классические признаки. И старик его не пережил. При отравлении иная картина. Я никаких признаков отравления не вижу. Но я заметил другое.

– Что? – все так же тихо спросил Комаровский.

– То же, что и вы. Его нечто смертельно напугало. Это и стало причиной удара. Слышали, что он кричал?

Евграф Комаровский оглядел зал – гости, перешептываясь и судача, в спешном порядке покидали Успенское. От дома отъезжали кареты и экипажи. Зал пустел на глазах. Комаровский заметил старика-лакея, который привел Черветинского к гостям. Он подозвал его, кивнул на буфетную, где можно было поговорить наедине.

Клер устремилась за ними.

Она снова была встревожена до глубины души.

Ей вспомнилось искаженное дикой гримасой лицо Черветинского, когда он кричал: «Темный!», тыча пальцем в двенадцатилетнюю Лолиту.

– Что же это такое? – думала Клер. – Конечно, мы все отрицаем суеверия, однако… С чем мы столкнулись только что? С болезненным предсмертным видением или же…

– Барину Черветинскому давно служишь, старик? – обратился Евграф Комаровский к согбенному лакею.