Я слушал Берзарина затаив дыхание. Он называл населенные пункты, дивизии, бригады, перечислял командиров соединений и частей, подходил то к одной, то к другой карте, а мне казалось, что говорит не Берзарин, не командарм 5-й ударной, а народ, вся страна, что именно они указывают нам дорогу, намечают этот мощнейший удар по врагу. Именно мощнейший! Еще никогда за всю войну наша армия не имела столько сил. В докладе командарма поражало то, что семикилометровый участок обороны противника будут прорывать 6 дивизий, более 1800 орудий, 360 танков и столько же «катюш», а с воздуха армию поддержат штурмовики и истребители двух корпусов 16-й воздушной армии.
И чем подробнее излагал задачу Берзарин, тем я больше и больше убеждался, что все будет именно так, что нет такой силы, которая могла бы помешать осуществлению планов, что победа продиктована и подготовлена всем ходом войны, что она закладывалась уже в 1941 году под Минском, Смоленском, Москвой, на широких просторах Родины. Затем были заслушаны командиры и начальники политотделов корпусов и некоторых дивизий о готовности к наступлению.
В конце заседания выступил генерал Боков:
— Я должен сказать, товарищи, что приказ о наступлении никогда не был так желаем, как сейчас, когда занимается тысяча триста девяносто пятый день войны. Это не значит, что надо успокоиться: мол, раз воины неудержимы в порыве добить врага, то политработникам и командирам делать нечего. Надо настойчиво продолжать разъяснять личному составу характер нашей войны, войны справедливой, несущей германскому народу не покорение, а избавление от фашистской чумы. — Член Военного совета вышёл из-за стола и, подойдя к карте, продолжал: — Мы вступаем в Восточную и Центральную части Германии. Завтра и послезавтра мы столкнемся с немецким населением. Надо, чтобы вы помогли создать такое отношение к нему, которое можно было бы назвать социалистическим. Я не случайно употребил такой термин: он самый подходящий и означает, что мы обязаны оберегать мирных людей Германии от неизбежных последствий боевых действий, заботится о культурных ценностях, памятниках искусства, жилищах, оберегать стариков, женщин, детей и беспощадно истреблять фашистов — врагов человечества; мы должны помочь немцам осознать, кто их привел к такому печальному концу, — вот что я разумею под термином «социалистическое отношение». Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин не раз подчеркивал, как вы знаете, что нельзя смешивать Гитлера и немецкий народ... Еще в сорок втором, в очень трудные для нашей Родины дни, им были сказаны слова: «Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается...»
Когда все вопросы были разъяснены, Берзарин поднялся, взял указку и, подойдя к карте, спокойно сказал:
— На этом заседание Военного совета закончим. Следующее заседание соберем вот здесь, — и он ткнул указкой в окраину Берлина.
...В четвертом часу ночи мы с председателем трибунала армии П. П. Павленко в сопровождении военного прокурора подполковника юстиции А. В. Колосова добрались до наблюдательного пункта 266-й дивизии генерала С. Н. Фомиченко и попросили, чтобы нас сопроводили на наблюдательный пункт полка. Начальник политотдела полковник В. И. Логинов вызвал связного.
— Только будьте осторожны... — предупредил он.
Я не раз участвовал в наступлении. Все начиналось обычно на рассвете с того, что в небо взлетали ракеты и сразу же вступала в бой артиллерия. Пушки и минометы взламывали передний край обороны врага, уничтожали его огневые точки, деморализовали солдат противника, самолёты сбрасывали сотни авиабомб, а когда начинало рассветать, шли вперед пехота и танки: в светлую пору командиру легче управлять боем.
Но не так все началось 16 апреля... Берзарин, видимо из предосторожности, сказал о начале наступления на Берлин, не уточнив часа. Но по всему, что мы видели на плацдарме, по той затаенной тишине и настороженности, по тому, что не спал ни один красноармеец и офицер, и я, и Павленко понимали: вот-вот этот час грянет. Усевшись за бруствером глубоко прорытого хода, соединенного с несколькими хорошо оборудованными землянками, мы сидели молча и думали каждый о своем. Ночь была тихой, весенней, такой же, как в моей Семеновке на Черниговщине, где я родился и вырос. Ласковое небо, пряный запах луговых трав и только изредка вспыхивающие ракеты напоминали, что это военная, фронтовая ночь.
Интересно, о чем думает сейчас Гитлер? Помнит ли он свою директиву о порядке захвата Москвы и обращении с ее населением, где он людоедски вещал: «Капитуляция Москвы не должна быть принята... Совершенно безответственным было бы рисковать жизнью немецких солдат для спасения русских городов от пожаров или кормить их население за счет Германии»{10}. Как все повернулось! Я никак не мог припомнить еще одну гитлеровскую директиву о Москве. О ней подробно говорил в трибунале привлеченный к суду полковник СС.
— Павел Петрович, — обратился я к Павленко, — вы не помните фамилию того эсэсовца, который излагал директиву Гитлера о затоплении Москвы?
