У входа стояли часовые. Берзарин, показывая на меня, сказал:
— Это — прокурор!
В длинном коридоре тускло светили лампочки. У желтой, обитой дерматином двери стоял незнакомый майор. Увидев командующего, он распахнул дверь. Мы вошли в плохо освещенный небольшой зал. За большим столом, напоминающим букву «П», сидело более пятидесяти немцев, все невоенные и в основном пожилые. Полковник В. Я. Власов, который присутствовал тут же, отрапортовал:
— Товарищ генерал-полковник, по вашему приказанию совещание представителей деловых людей Берлина собрано.
Находившиеся в зале встали. Берзарин, Боков и Власов прошли вперед к большому письменному столу, пригласив к себе переводчика и меня. Не садясь, Берзарин сказал:
— Прошу, господа, садиться. В Берлине идут нелегкие бои, война еще не завершена, а поэтому разрешите быть кратким. Немецкие дети, женщины, старики, да и многие нестарики неповинны в этой войне. В городе не работают пекарни, нет газа, электричества, только кое-где работает водопровод. Командованием Красной Армии я назначен военным комендантом Берлина. Пока согласно решению союзных держав никакой другой власти в Берлине не будет. Для чего мы пригласили вас? Все вы — специалисты коммунального хозяйства, электрохозяйства, торговли. Надо немедленно приступать к налаживанию жизни, к восстановлению предприятий бытового обслуживания населения, побеспокоиться о детях, женщинах, стариках.
Кто-то из немцев на ломаном русском языке произнес:
— На улицах бои.
Берзарин взглянул в его сторону — это был хорошо одетый, тщательно выбритый, в больших роговых очках, с густой, совершенно белой шевелюрой немец, как впоследствии оказалось, инженер — и твердо сказал:
— Бои закончим, закончим через четыре — шесть дней, не позже. Но уже в одиннадцати районах бои не ведутся. Советский гарнизон получил приказание организовать в этих районах питание детей, женщин, стариков, больных. Но ведь одного этого мало. Надо налаживать водоснабжение, подачу газа, дать свет. Нам удалось захватить некоторые электростанции в рабочем состоянии, хотя и ценой немалой крови. Но мы должны веста речь не о двух-трех электростанциях, и не только об электростанциях, а о восстановлении всего того, что должно способствовать более или менее нормальной жизни Берлина, вплоть до организации торговли. Именно потому на это совещание нами приглашены специалисты всех видов обслуживания населения, ранее работавшие или соприкасавшиеся с этой работой.
Я смотрел на немцев, стараясь прочесть на их лицах, что они думают и ощущают, слушая Берзарина и переводчика... Но собравшиеся молча смотрели на свои, положенные на зеленое сукно стола руки; лица их были хмуры и непроницаемы. На секунду во мне вспыхнуло раздражение, но я подавил его и подумал: «Трудно им понять нас...»
Кое-кто записывал то, что говорил переводчик. Берзарин называл уже работающие электростанции, больницы, требовал, чтобы в освобожденных районах убирали трупы, вели учет населения, готовились к получению продуктовых карточек, разбирали на улицах завалы, берегли кирпич — он пригодится на новые дома.
Затем Берзарин предложил немцам задавать вопросы. Никто не решался. Но вот поднялся сухой, с изможденным, изрезанным морщинами лицом немец и, назвав свою фамилию, спросил:
— Я хочу спросить у господина коменданта, чем мы будем отоваривать карточки — все склады в Берлине пусты.
Берзарин ответил:
— Советское командование получило указание правительства выделить из фронтовых запасов для населения муку, сахар, масло, мясо, крупу, макароны, картофель, капусту.
Командарм раскрыл папку, взял из нее несколько листков и назвал количество выделенных продуктов.
Войска нашей армии подходили вплотную к рейхсканцелярии. 28 апреля меня встретил начальник отдела «Смерш» и сообщил, что им создана спецгруппа по захвату фашистских главарей.
— Может, присоединитесь? Вдруг сцапаем фюрера?
— Охотно, давайте объединим наши усилия.
— Вот и хорошо, — сказал он, — рейхсканцелярию штурмует дивизия Антонова, будем держать с ним связь.
Полковник В. С. Антонов, молодой и энергичный командир 301-й стрелковой дивизии, был мне хорошо знаком. Мы не раз встречались с ним по разным делам, и всегда я уходил от комдива, думая о нем с теплотой.
В тот же день я был у Антонова и поинтересовался, есть ли какие данные о местонахождении Гитлера.
— Конкретно ничего, одни только слухи, — ответил он.
Воспользовавшись встречей с Н. Э. Берзариным, я задал ему тот же вопрос.
— Толковых сведений нет, — сказал командарм. — Наши разведданные в этом вопросе очень скупы, радиоперехваты настолько путаны, что сам черт ногу сломит... Не вносят ясности и допросы военнопленных и перебежчиков.
30 апреля утром Ф. Е. Боков позвонил и поздравил меня с наступающим днем рождения. Мне было очень приятно внимание члена Военного совета, то, что он в такие горячие часы вспомнил о моем юбилее. Не меньше обрадовали и его слова:
— Рослый овладел зданием министерства авиации и ныне штурмует рейхсканцелярию. Хорошо, если бы бы были там.
