Отложив все дела в сторону, я и мой заместитель подполковник юстиции Р. А. Половецкий засели за изучение представленных в наше распоряжение материалов. Чем глубже мы вчитывались в показания свидетелей, в акты чрезвычайных комиссий, тем горше становилось на сердце. Перед нами снова и снова вставали картины тяжелых, мучительных испытаний нашего народа и неограниченного кровавого разгула фашизма.
Мы дали санкцию на арест 239 карателей, проживавших в Берлине или находившихся в лагере военнопленных.
Через несколько дней я присутствовал на допросе командира взвода карателей, проживавшего в Берлине, члена фашистской партии с 1937 года, до войны — полицейского.
Узнав, что с ним говорит военный прокурор, он с возмущением заявил протест по поводу ареста:
— Вы незаконно меня арестовали. Мною только выполнялись приказы вышестоящих начальников. Их и арестовывайте!
Я спросил:
— Выполняя эти приказы, вы принимали участие в карательных операциях против мирных граждан?
— Конечно, как и все...
— В скольких случаях?
— Не менее двадцати.
— Расстреливали женщин, стариков, детей?
— Расстреливали тех, кого нам приказывали расстреливать...
— Были среди них дети?
— Были и женщины, и дети... Нам было все равно, для нас они были враги...
— Были грудные дети?
— Да, у матерей на руках...
— И они тоже враги?
— Это не моего ума дело... Я выполнял приказ...
— И сколько же по вашим подсчетам расстреляли вы лично?
— Я дневника не вел...
— Но все же?
— Думаю, не менее четырехсот...
О том, как в 9-м батальоне выполняли приказ, рассказал другой каратель — рядовой Макс Зееман. Он участвовал в нескольких расстрелах. На допросе Зееман показал: «Под предлогом перемещения в другие местности лиц, подлежащих расстрелу, собрали на сборном пункте... Всех собравшихся, которые пришли со своим ручным багажом, под конвоем полицейских моей команды и работников СД направили за город. Среди них военных не было... Были женщины, старики, дети... Расстрел проводился у колодца в поле. Каждый раз к месту расстрела вызывались 5 человек... В тех случаях, когда у матерей были грудные или совсем маленькие дети, выстрел проводился по матери, а дети просто сбрасывались в колодец живыми или падали туда вместе с убитой матерью...»
Старшина роты Фукс Бруно, уже пожилой человек, на допросе хвастался, что участвовал не менее чем в 25 массовых расстрелах и лично уничтожил не одну сотню советских людей.
Этим же бравировал еще один каратель. Он чуть ли не с восторгом вспоминал операцию в Кирилловской больнице в Киеве, когда в душегубке было умерщвлено несколько сот больных.
Следствие о преступлениях 9-го карательного батальона велось очень долго. Были допрошены сотни свидетелей, проживавших в Советском Союзе. Только летом 1947 года преступники предстали перед военным трибуналом. К этому времени я уже занимал должность военного прокурора Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Прошло всего лишь два года, как закончилась война, а в печати Западной Германии и в некоторых газетах союзников стали раздаваться голоса, как будто бы советские власти преувеличивают злодеяния фашистских войск на территории Советского Союза.
В самом же деле даже на Нюрнбергском процессе была раскрыта только незначительная часть злодеяний, чинимых на нашей земле фашистскими войсками и приданными им различными карательными отрядами.
Посоветовавшись с руководством Советской военной администрации и с работниками Министерства внутренних дел, мы решили обнародовать результаты предварительного и судебного следствия. 8 августа 1947 года вместе с отделом информации СВАГ прокуратурой СВАГ была проведена пресс-конференция для иностранных и немецких журналистов. В ней приняло участие около 200 корреспондентов газет многих стран. Опираясь на материалы следствия, на допросы подсудимых и свидетелей, я и мой заместитель подполковник юстиции Б. А. Протченко рассказали о злодеяниях, которые чинил 9-й батальон в Чехословакии, Норвегии, Польше и особенно в Советском Союзе, где карателями было расстреляно более 90 тысяч мирных жителей.
Не все журналисты с доверием отнеслись к нашим сообщениям. Однако этот скептицизм был рассеян, когда, ответив на многочисленные вопросы корреспондентов, я заявил:
— Если среди собравшихся есть желающие ознакомиться со всеми материалами, которые были рассмотрены в суде, в том числе и с судебным протоколом, то такая возможность будет им предоставлена.
Кто-то из немецких журналистов американской зоны оккупации язвительно спросил:
— А нельзя ли хотя бы одним словом перемолвиться с осужденными?
— Почему же «одним словом»? — спросил я. — Мы можем предоставить вам возможность говорить с любым осужденным столько, сколько сочтете нужным.
Мое заявление ошёломило собравшихся. В зале поднялся невероятный шум. Чтобы успокоить расшумевшихся, Б. А. Протченко повторил:
— Господа! Если действительно у вас есть желание побеседовать с осужденными, пожалуйста, назовите, с кем конкретно.
