Журналисты высказывались за то, чтобы беседы с осужденными проходили не в зале пресс-конференции, а в тюрьме. Просьба была удовлетворена, и они получили право беседовать с любым осужденным прямо в камерах.
Только поздно вечером закончилась эта необычная пресс-конференция. Большую часть дня журналисты провели в тюремных камерах, беседуя с осужденными...
Идя на такой шаг, прокуратура отчётливо сознавала, что бывшие каратели могли при встрече с газетчиками возвести на нас любую клевету, ведь многие из них были приговорены к смертной казни и ничем не рисковали.
Но ни один журналист не бросил в наш адрес ни одного упрека. Вышедшие в последующие дни газеты многих стран Запада, в том числе и Германии, с глубоким возмущением говорили о 9-м батальоне, назвав его «батальоном смерти», отмечая в то же время строгое соблюдение советской военной юстицией прав подсудимых в суде и на следствии. 10 августа 1947 года о проведенной пресс-конференции в Берлине сообщила и газета «Правда».
Все труднее стало попадать на прием к Н. Э. Берзарину. Он весь был поглощен заботами о Берлине. Порой казалось, что перед тобой не генерал-полковник и не командующий 5-й ударной армией, а бургомистр. Как-то я шутя сказал об этом Николаю Эрастовичу. Он рассмеялся, а потом сокрушенно развел руками:
— Что поделаешь, таково поручение партии. А если партия поручает, как можно работать иначе?
И действительно, Н. Э. Берзарин иначе не мог. Все, что он делал для армии или для Берлина, делал с огоньком, с душой. В данный момент он весь был захвачен делами города: расчисткой улиц, площадей, работой магазинов, восстановлением водопровода, электросетей, трамвайного движения. Его стол был завален сводками о поступлении муки, мяса, масла, овощей.
Как-то я зашёл к командующему. Он встретил меня обрадованно и заявил:
— На ловца и зверь бежит — вы так мне нужны. Я уже собирался вызывать вас.
— Что случилось?
— Вчера у меня состоялась встреча с политсоветником. Договорились организовать при нашей комендатуре правовой отдел. Начальника отдела должна прислать Москва. Пока мы решили просить вас принять этот отдел.
Я возразил, ссылаясь на то, что сижу уже и так на двух стульях — исполняю обязанности военного прокурора армии и Берлинского гарнизона. Берзарин посочувствовал, обещал поговорить с прокурором фронта о моей «разгрузке», сослался на то, что сейчас всем трудно, а в заключение сказал:
— Вы же понимаете, не можем мы на эту должность поставить строевого офицера или интенданта. Будем считать, что договорились.
Я спросил:
— А какие функции отдела?
— По этому вопросу лучше поговорите с политсоветником Вышинским. Я свяжу вас с ним, проконсультируетесь.
Позвонил Н. Э. Берзарин в тот же день:
— Политсоветник вас ждет.
Вышинский встретил приветливо, поинтересовался, кем я был до войну, какое окончил учебное заведение. О правовом отделе он говорил долго, предсказывая ему большую будущность.
— Такой отдел нам очень нужен сейчас, а еще больше будет необходим, когда в Берлине займут свои зоны союзники. Придется с такими же отделами союзников заниматься созданием всех правовых норм, регулирующих жизнь Берлина. Надо на эту должность подыскать толкового эрудированного юриста. Это еще не твердо, но предполагается назначить генерал-лейтенанта Носова, бывшего главного военного прокурора. Пока этот вопрос утрясется, не стесняйтесь консультироваться со мной. — Сказав это, Вышинский открыл сейф и достал папку. — Вот сохранился лишний экземпляр Декларации{20}. Вы, вероятно, в курсе, что пятого июня Берлин посетили Эйзенхауэр, Монтгомери, Делатр де Тасиньи, которые и подписали эту Декларацию.
Я знал только, что Берлин посещала какая-то высокая миссия.
— Да, союзники предупредили, что скоро заявятся в Берлин и займут свои зоны. Правда, Жуков им довольно твердо намекнул, что прежде они должны освободить те зоны в Германии, которые надлежит передать нам согласно решению Крымской конференции. Эйзенхауэр это воспринял вроде нормально, а Монтгомери ершился... Чувствуется, что будет нелегко с ними. — Затем Вышинский снова вернулся к работе отдела. Протянув мне Декларацию, он сказал: — Возьмите и хорошенько изучите, Она поможет вам на первых порах ориентироваться в работе отдела, да и прокуратуры.
Он кратко напомнил также основные положения Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии, проходившей в октябре 1943 года, на которой впервые обсуждался вопрос об обращении с Германией, и ознакомил с материалами Крымской конференции. В общей форме я, конечно, знал о всех этих материалах. Правда, публиковались они, когда еще до Берлина предстояло пройти немалый путь, и тогда они воспринимались как-то издалека, как что-то постороннее. Но, когда после встречи с Вышинским я засел за изучение этих совсем непрокурорских документов и читал их не вообще, а как директиву, осуществлению которой предстояло способствовать, сразу стали понятны и наши трудности, и трудности немецкого народа. Особенно взволновало следующее заявление Крымской конференции:
