Хотя Скачкову и было лишь около тридцати, все без исключения звали его по имени-отчеству: особо одаренным поваром слыл Иван Иванович. Новый начальник треста тянул его в управление, на свою элитную кухню, но Скачков не пошел, оставшись в лучшем ресторане города.
Поручив Настю соседям, Клава пришла к кинотеатру несколько раньше условленного времени, но Скачков уже ждал ее. В иной, нерабочей, обстановке, прилично одетый и чуточку смущенный, Иван Иванович, приятно ее поразил. Клава впервые увидела его легкую, сердечную улыбку, удивительно живые глаза, с меняющимся цветовым оттенком: радужки их темнели или становились ярче в зависимости от того – говорил ли Скачков о приятном или, наоборот, о неприятном, в тени ли было его лицо или на свету. После эта игра света в глазах Ивана Ивановича всегда забавляла Клаву, а тогда они съели по мороженому, послушали в фойе музыку и во время сеанса близко склонялись друг к другу, понимающе обмениваясь взглядами о происходившем на экране…
Недолго пришлось обращаться к соседям с просьбой посидеть с шестилетней Настей: без лишних слов и видимых переживаний узнал Иван Иванович, что Клава ждет ребенка. Он стал деятельно помогать ей по дому, а вскоре и вовсе пришел с чемоданами.
– Я к тебе, Клава, насовсем, не возражаешь? – просто сказал он.
Клава понимала, что век куковать одной тяжко, а скорее – невозможно, что ей всего-то двадцать шесть лет и ждать от жизни каких-то иных милостей тщетно. Скачков, хотя и не наполнил ее сердце жаром, как Костылев, но и не был безразличным, а человеком он оказался глубоко порядочным. Чего еще надо? И она не возразила, а через полгода родилась Вика.
Потекла обычная, как у всех, ровная жизнь. В согласии, добром отношении друг к другу, в достатке: кроме зарплаты им кое-что перепадало из ресторанных издержек. А через три года после их совместной жизни появилась на свет Эмма. На том они и решили ограничиться: трех дочерей надо было поднимать, учить, выводить в люди.
Теперь уже и знакомые, и работники ресторана стали называть Клаву или Клавдией, или Клавдией Петровной…
Девять лет было Эмме, когда жизнь снова обрушилась на Клавдию непосильной, трудно переживаемой чернотой: вначале ушел из жизни Иван Иванович, а потом…
В груди у Клавдии Петровны что-то задрожало, сердце метнулось в непонятной тревоге, будто она вновь оказалась в объятиях беспросветного горя. Почти ничего не видя от долгого воззрения на ярко освещенное окно, она нашарила на столе свой стакан и, налив в него немного вина из тяжелой бутылки, помочила терпкой жидкостью пересохшие губы. Вика, с ее долгим, кажущимся бесконечным, отсутствием, всколыхнула своим появлением хрупкий покой воспоминаний, которые Клавдия Петровна прятала в самые глубины сознания и всякий раз старалась подавить их, если вдруг по каким-то причинам они нет-нет, да и прорывались из небытия. Разбуженные необычностью случившегося, разговорами о прошлом, давние образы навалились на нее с такой пронзительностью, с таким озарением памяти, что побороть их у Клавдии Петровны не хватило сил…
Погиб Скачков нелепо: возвращался он с работы поздно, и кто-то сзади ударил его бутылкой по голове. Даже сознание не потерял Иван Иванович, а на затылке у него Клавдия увидела огромную шишку. К врачам идти он отказался, а через день стал жаловаться на сильную головную боль. Ей бы взять да и, несмотря на его щепетильность, вызвать скорую. Но Клавдия не решилась ослушаться мужа. А еще через ночь Иван Иванович впал в забытье и начал бредить. Врачи увезли его в областную больницу, где он скончался от кровоизлияния в мозг.
