С тех пор Плахины частенько ходили в гости и сами принимали гостей. Верховодила в этих компаниях обычно Вика. Ее красота и обаятельность в общении были оценены с лихвой и даже больше: кое-кто и ухаживать пытался за нею. Но, проводив мужа на работу и оставшись в одиночестве с грудным Толиком, Вика долго и степенно раздумывала, перебирая в памяти очередную вечеринку, и душа ее была светлой и спокойной. Не находилось среди их круга человека, который бы заинтересовал ее как мужчина, затеплил огонек легкого флирта, всегда тлеющий в глубинах сознания любой женщины, ласково, тронул спящее пушистой кошкой сердце. А без всего этого, без женского интереса, становились занудными: и стереотипные разговоры, и петые-перепетые песни, и анекдоты, и даже танцы. Лишь сын умилял Вику до сладкого замирания сердца, до счастливых слез. Кормя его грудью, Вика до малейшей складки на полненьком тельце, до каждой черточки пухленького лица разглядывала его, все больше и больше находя сходства с собой и Николаем, и душа ее таяла в блаженстве и нежности. Да в те моменты, когда Николай приходил с работы усталый и расслабленный, а Вика помогала ему мыться, поливая на крутую спину из ковшика, что-то сладко-щемящее трогало ее сердце: будто мыла она не виновато улыбающегося, какого-то по-детски беспомощного Николая, а большого ребенка – ее ребенка…
В этих дружеских застольях, в семейном умилении прошла зима. Мягко и светло потянулись весенние дни. Забился в трепетной песне скворец на их скворечнике, в дальнем углу ограды, откуда-то издалека-издалека доносилась тоненькая трель жаворонка, голоса каких-то прилетных птиц, и непонятное волнение нет-нет, да и охватывало Вику, тянуло куда-то далеко, а куда – она не улавливала ни душой, ни мыслями…
А чуть позже, когда деревья опушились вязью изумрудной зелени, появился в ее жизни Антон Шершнев. Вика встретилась с ним у соседки Татьяны, с которой она познакомилась в роддоме и к которой нередко ходила поболтать. Темно-русый, с удивительно живыми, светящимися яркой голубизной глазами, спокойный и скромный, но незастенчивый, крепыш сразу привлек внимание Вики.
– Кто это? – спросила она соседку.
– Мой сродный брат.
– Красивый!
– Девки подолы пообтрепали, бегают, а он – тихоня, или стесняется, или слишком привередлив…
С того момента Вика и зачастила к соседке. Ее душу, не знавшую истинной любви и долгое время свободную от роковых пут, неудержимо потянуло к сладким, неиспытанным страданиям. Свободная от любви душа, что пустой сосуд нуждается в заполнении, и зачастую те сокровенные чувства неподвластны человеку, его воле, поскольку сама природа не может мириться с пустотой, а человек – лишь дитя природы. К Николаю Вика привыкла, и только. Но она была молода и темпераментна, чуточку взбалмошна, и посему не было ничего удивительного в том влечении. Даже немолодых женщин неуправляемое чувство иногда скручивает так, что бегут они за призрачным счастьем хоть на край света, за горизонт, и не только женщины, и мужчины…
Вика пошла тише, глядя перед собой. В голове у нее стоял шум от автомобильного гула, преждевременно изношенное сердце больно колотилось то ли от сильного волнения, то ли от выпитого вина, а возможно, от того и другого…
Дальше все было, как в любовных романах: вздохи, поцелуи, охи…
На всю жизнь запомнила Вика, как они с Антоном сидели в темном и зябком подполе, стараясь сдерживать дыхание, а наверху метался в гневе Николай, громыхая по полу сапожищами:
– Где они?! – орал он на соседку, которая вовремя спрятала их в подпол, накрыв его крышку тканой дорожкой. – Прибью курву!
Как потом сообщила Татьяна, Плахин был изрядно подвыпивший, с охотничьим ножом, и кто знает, чем бы все закончилось – найди он их. Кто сказал Николаю про явочную квартиру любовников, их очередную встречу, так и осталось неясным, но Татьяна заметила его быстро шагающим по улице случайно, без всяких тревожных мыслей, как бы по наитию, изредка поглядывая в окно. А заподозрил Плахин неладное в поведении Вики, видимо, еще раньше.
В подполе пахло сырой землей, подгнившей картошкой и мышами. Вика улавливала эти запахи мимолетно, чувствуя, как сильнее и сильнее сжимает ее руку Антон, едва ощутимо вздрагивая. Эта его редкая дрожь начинала злить Вику: жалким трусом обозвала она его мысленно и отодвинулась, сколь могла, чтобы не зашуметь. Теперь злой, без сомнения, более сильный и физически, и духовно, Николай казался Вике гораздо привлекательнее Антона, и в какой-то момент ее потянуло на отчаянный риск: выйти, предстать перед мужем, упасть на колени, повиниться. Как бы он среагировал? Что сделал? Но Антон влек Вику к себе, обнимая, прижимался к ней горячим телом, сбивая ее безумное побуждение.
– Все равно найду! – громыхнуло наверху, и дверь в избу захлопнулась с такой силой, что со стен подпола посыпалась земля, и стало тихо до звона в ушах.
Вмиг почти ощутимо откатилась тугая волна нервного, какого-то потустороннего напряжения, державшего Вику в поволоке холодного охвата от самого момента вскрика соседки: «Плахин идет!»
