Легкая слабость и душевная пустота натянули туман полного безразличия. Вика так и сидела на какой-то доске и не двигалась. Антон попытался ее поцеловать, но Вика резко отстранилась.
– Хватит! Нацеловались! – почти со злом выкрикнула она: простить позор унизительного сидения в подполе Вика ему не могла. Весь ее дух, все сознание восставали против такого оскорбительного для ее характера поведения, причиной которого, по ее мнению, был Антон. Не запаникуй он с Татьяной, Вика бы, возможно, не полезла таиться в подпал, а осталась бы в комнате, пусть безрассудно, пусть с убивающим волю страхом, но осталась. По принципу: будь, что будет, а там, как бы бог положил Николаю на душу – то бы он и предпринял. Пусть самое худшее. А теперь что? Ложь и погребная темнота? А где выход?..
А выход засветился – открылась крышка, и Татьяна скомандовала:
– Вылезайте, ушел. Ну и злющий был – я вся продрогла, – заговорила она взахлеб, – думала ударит. Вовремя схоронились…
«Слово-то какое – схоронились». – Вика поднялась из подпола вяло расслабленной и угрюмой. Антон все держал ее за руку, тянул в комнату. «Тут судьба рушится, а ему все одно…» – вновь с неприязнью подумала Вика и присела на лавку.
– Тебе попадаться на глаза Николаю нельзя, – не переставала стрекотать досужая Татьяна, – прибьет. Езжай пока к матери, а там – время покажет. Я сбегаю, соберу вещи и Толика. До городского автобуса как раз чуть больше часа осталось.
– А если он там? – предостерег сестру Антон.
– Вряд ли. Он теперь куда-нибудь выпивать завалится. Да я и поосторожничаю…
И мысли, и душа у Вики терялись в жгучих противоречиях: то она возвращалась к намерению пойти домой и после, в конце концов, во всем признаться мужу, то прислушивалась к словам Татьяны и склонялась к ее советам. «И точно, один теперь выход – к маме…»
Воспоминания все плыли, мягко, ненавязчиво, то проявляясь в малейших подробностях, то расплываясь будто в тумане, и Клавдия Петровна, что-то почти машинально жуя, неотрывно глядела в окно, словно надеялась увидеть там все важные моменты своей жизни, но ничего, кроме яркого, слепящего солнечного света, не видела.
Тишков привел Клаву на кухню и сказал обыденным голосом:
– К тебе, Скачков, помощницу определяю, учи…
Шеф-повар Скачков Иван Иванович был невысокий, худощавый брюнет, с живыми глазами, широконосый и большегубый. Он нахмурился и пробурчал:
– В канцелярии я несилен, но классного повара из тебя сделаю…
И вправду, обычно, ворча, натаскивал Скачков Клаву в поварском деле, иногда даже поругивал для порядка, но человеком, как потом оказалось, он был честным и добрым, и хотя он никак не впечатлял Клаву, что-то в его разговоре, жестах, поступках импонировало ей. Помощницы по кухне шушукались, перемигивались, заметив, что шеф-повар чересчур внимателен к новенькой. Но первое время Клава не обращала внимания на эти взгляды и разговоры – никак, даже несерьезно, не ставила себя рядом с Иваном Ивановичем. Душа ее еще не освободилась от медленно тающих, сосущих сердце чувств, от воспоминаний, связанных с Костылевым, с тем светлым временем, когда она находилась на ином жизненном уровне, в ином социальном охвате, иных возможностях, нежели простые люди, имея все или почти все, наслаждаясь жизнью настолько – насколько позволяли законы и этика. Полный разрыв отношений с Петром Сергеевичем, зыбкая удрученность от тех невосполнимых потерь, от возможного сползания в нужду держали Клаву крепким канатом в стороне от житейских радостей. А тут еще беременность! Пока тайная, известная только ей да Костылеву – отцу будущего ребенка, человеку, которого она все же любила и которого своей жесткой категоричностью оттолкнула, и, скорее всего, навсегда, лишив его малейшей возможности быть рядом или даже вблизи. А правильно ли она поступила, не согласившись с предложениями Петра? Возможно, он рано или поздно все же решился бы на разрыв с неполноценной женой? Тем более общаясь в будущем со своим кровным ребенком, которого у него никогда не было? Возможно, возможно. Но таков характер: решила – отрезала, и будь, что будет, а убивать в себе дитя – значит, убивать часть своей души, святость, дарованную свыше. А потянет ли она двоих детей? Воспитает ли должным образом? Но растет же без отца Настя, и ничуть не хуже других девочек в том же детском садике…
Однажды Скачков остановил Глашу в коридоре между кухней и тамбуром, через который принимали со склада продукты для ресторана, помялся, отводя глаза и предложил:
– В кино бы нам, Клава, что ли, сходить?
Она едва узнала требовательного шеф-повара: несколько растерянный и застенчивый человек стоял перед нею. Клава ничуть не стушевалась, моментом раздумывая над его предложением. Припомнилось – с каким старанием Скачков делился с ней поварским опытом, который и у самого был еще не очень богатым, как исправлял ее не видимые для других ошибки, перешептывание работниц кухни о его вроде бы неудачной женитьбе, тяжелом переживании измены жены и неожиданно для себя выпалила:
– Давайте сходим, Иван Иванович…
