— Ты, наверное, очень здоровый человек. У тебя здоровое сердце, здоровые легкие…
— А вот это не надо бы, а?
— Что?
— А вот это — волну гнать. Не надо.
— Да, странно… Вот ты меня спроси сейчас, чего мне от тебя нужно? Не знаю.
— Вообще-то я с ней уже не встречаюсь. Перед ребятами неудобно: говорят, как ты ее без переводчика понимаешь?
— Говорят, она деньги тебе приносила?
— Не брал ни копейки. Вот это уж… Абсолютно. Что я, полоумный? Приносила вообще-то, спрашивала, может, мне опохмелиться надо. А я и напивался-то всего один раз в жизни.
— Ну?
— Ну, по пьянке и получилось. Хочу, говорит, дочку, чтоб на меня была похожа.
— На тебя?
— Да нет, на нее. На себя, значит.
— Точно! — вскрикнул я вдруг.
Даже брат наконец поднял глаза и взглянул.
— Конечно, точно. Говорит, хочу увидеть человека, похожего на себя. Бред какой-то. Вон Сашка не верит. Я ему рассказывал — не верит.
— Ну?
— Ну, а что ж, пожалуйста. Она совершеннолетняя, между прочим. Я пойду еще придавлю маленько, скоро в смену.
— Еще одну минуту…
— Ну ладно, хватит, — сказал брат. — Иди ты к черту.
Я повернулся и пошел к черту.
Черт сидел на дальнем берегу пруда под старой ветлой и был похож на врубелевского Пана, и так же издали вставала из трав луна. Этот был, правда, очень застенчивый, от смущения даже притворялся трухлявым пнем, но смотрел умно и внимательно.
— Как же это? — спросил я его.
— А тебе непонятно? Тогда представь себе: жила девочка, сирота, к ней ни разу никто не приезжал и не обещал забрать, так что она ничему не радовалась, но и не плакала ни от какого горя. Многого она не требовала, была сыта и считала это пределом благополучия. Вот, правда, дефект речи… Но к этому все давно привыкли, уже не замечали, а за пределами территории она бывала редко, и саму ее это совсем не беспокоило. Больше всего любила возиться с малышами, потому что со сверстниками становилось все трудней, или сидеть на кухне и помогать кухаркам чистить картошку и мыть посуду, потому что здесь не надо было разговаривать. Она очень боялась школы, учителей, потому что учителям было мучительно с ней заниматься. Это, правда, обрекало ее на немоту, но и к этому она привыкла. Даже нельзя сказать, что с нее осыпались надежды, потому что нечему же было осыпаться, так что несчастной она себя совсем не чувствовала… Но тут вдруг подходит парень, протягивает ей цветы… А? Как неосторожно, правда? Все равно что нож под сердце. Тут даже не важно, хороший он человек или подонок.
— Не мое это, наверное, дело — воспитывать. Вот честно; не понимаю, чего меня Гордеич еще держит? Другой давно бы уж плюнул…
Черт захихикал.
— Ты думаешь, он тебя взял, чтобы ты воспитывал?
— А что еще?
— И только?
— Хочешь сказать, чтоб детдом меня воспитывал? Что-то ты слишком хорошо о нем думаешь. Ну ладно, лучше скажи, что с ней будет?
— Как что будет, дочка будет. Или ты хочешь принять меры? Поговорить с Лидией Семеновной, та поговорит с врачом, врач поговорит с Венерой…
— Не надо?
— А тебе-то чего беспокоиться? Теперь уж без тебя все уладится. Ведь дело-то какое… Такие дела, сам знаешь, лучше улаживать другим.
— Ну а родится?
— Уже двое! Она скажет: наконец-то я вижу человека, похожего на себя. Теперь нас двое… Одни, умные и грамотные, ищут, копаются в архивах, пишут запросы, поднимают на ноги полстраны, и самые настойчивые или счастливые находят, в конце концов… Или, наоборот, убеждаются, что нечего искать. А другие… Но других нет, есть одна, гениальная, которая вот как нашлась.
— Да и к тому же любовь.
— А если нет? Тогда? Камнем кинешь?
— Я спрашиваю! Да или нет? Это важно.
— Важно, важно, — опять захихикал черт. — Еще бы! Было бы хоть немножко проще, правда? Уютней как-то. При случае можно было бы, например, смело стукнуть по столу: да вы что, она же любит…
— Пошел ты!..
Я кинул в него палкой — со старой ветлы упало несколько желтых листьев.
…Я вернулся к калитке, она оказалась на запоре. Я не знал, зачем я сюда вернулся, и, наверное, окажись калитка открытой, я бы повернулся и ушел. Но калитка была почему-то на запоре, и я начал ее трясти. Появился старик, наверное, сам Матвей Стрекопытов. О нем я совсем забыл.
— Счас! Счас я тебе открою! Сча-ас! Погоди-ка, где-ка она у меня…
— А вы копыто отстегните, — посоветовал я.
Сбоку, из сарая, вышел брат Гены. Постоял, глядя себе под ноги, вздохнул и потащился ко мне. Именно потащился, как-то странно сникая на ходу, последние шаги он делал уже в крайней степени усталости — на нем жили одни желваки — и уже совсем на исходе сил отодвинул засов.
— Ну… — он немножко задыхался. — Прошу.
— Сашка! — закричал старик. — Не дури! Уходите там!.. Ради Христа, уйдите от греха!
Я испугался позже, уже шагов за тридцать. Да, ничего не скажешь, сильные люди.
