Когда Игорю исполнилось десять лет, а его сестре семь, у них умерла мать, отца же у них совсем не было, не знаю, как это. Не знаю также, как они после этого жили, только в школе они были из тех детей, которых время от времени приглашали вполголоса в директорскую, откуда они выходили с новенькими ботинками и стопочкой новеньких учебников. Но только уже в то время, когда сестра Галя закончила семь классов и стала работать на пимокатке, они снова жили вдвоем, то есть ушли от кого-то там, кто их опекал. И вряд ли это были родственники, я потом не слышал ни о каких родственниках. Уход был безусловно вопреки воле опекунов, то есть по одной только Галиной воле. Дело в том, что с Игорем случилось несчастье, он упал с дерева, и сначала ничего, но потом он стал сутулиться, да все сильней, пока не стало в конце концов ясно, что это горб. И это бы еще не так страшно, но он остался на второй год, потом на третий, потом была комиссия, и стало ясно, что у него что-то с головой; он бросил школу. То есть это Галя забрала его оттуда, проявив и тут упорство, пошла даже наперекор мнению врачей и учителей, которые советовали повременить. Она боялась, что начнутся какие-нибудь насмешки над братом. Думаю, что ей было видней, похоже, что тогда уже она предвидела, что брат угаснет.
Она отказалась отдать его в детдом и, решительно отказавшись от всякой вообще помощи, собрала пожитки и перебралась обратно в родительский дом, который опекуны сдавали квартирантам.
Характерами брат и сестра с годами стали расходиться сильно. Игорь изнывал от безделья, искал знакомств, как-то при этом все более униженно, как бы подкрадывался, как бы подползал, готовый тотчас рассыпаться в извинениях, если оборвут, всегда закидывал для начала что-нибудь очень мудреное, так что обычно все кончалось конфузом. Время от времени начинал вдруг чем-нибудь судорожно увлекаться, пробовал себя то в садоводстве, в выращивании каких-то новых культур, то в астрономии, то в рисовании. Но во всем только приготовлялся, без конца торопился, раскидывался, слишком много говорил и слишком уж ловил поддержки, хоть чьей-нибудь. Хоть бы соседки бабки Манаихи.
Сказывался, конечно, Галин пунктик: ей было еще мало, чтоб люди ничего не сказали (а это только давай, чуть что — и уж вон, мол, инвалид-то у нее в черном теле; здоровый всегда рядом с нездоровым виноват), ей надо было, чтоб и пылинка не села на брата. Так праздным и жил. Сама же Галя как с самого начала взяла верный тон, так уже от него не отступала, все более вытягиваясь в струнку; никаких ни танцев, ни знакомств с перспективами, только работа и хлопоты. Игорь всегда был хорошо обут и одет, всегда лучше, во всяком случае, чище, чем мы, из более обеспеченных семей. Кажется, был тут и деспотизм с ее стороны: Игорь как огня боялся запачкаться и порваться, судорожно следил за собой. Своими длинными руками, еще удлиненными длинными же, белыми, не запачканными ни в какой работе пальцами, он мог вокруг себя далеко достать и поминутно что-то стряхивал и снимал, еще и перекручиваясь при этом…
Однажды он пришел к нам со скрипкой. (Были такие как бы визиты к своим бывшим соклассникам, со всякими церемониями, с чинным сидением.)
Так вот она какая, изобрели же такую легонькую, крепенькую завитушку; никогда не держал в руках. Приятно постучать по ней пальцами. По-моему, если, например, наступить на скрипку сапогом, то раздастся хруст в сердце… Первое ощущение было — вот этот испуг от необъяснимого дикого желания наступить.
— Сыграть?
Я не поверил, но он встал в позу, и выглядело это очень убедительно. Рука со смычком поднялась твердым движением — убедительно тоже. И он стал энергично, без всякой мелодии, водить смычком по струнам, туда и обратно, перепрыгивая по струнам пальцами другой руки, избегая остановок, но остановки все же случались, потому что он старался еще и не повторять одни и те же движения. Он раскачивался, замирал, пилил смычком то горизонтально, то снизу вверх, наконец, сверху вниз сорвал смычок и уронил руку.
— Ну как? — спросил он.
Я сказал что-то вроде того, что здорово похоже.
— Да нет, надо еще работать… Хорошо бы показать, кто в этом понимает. Техники, конечно, нет, надо работать, разрабатывать пальцы.
Он был убежден, что играл хорошо! Всего-то техники не хватало…
На следующий день Игорь принес в наволочке от подушки разбитую скрипку. Гриф совсем отлетел, и расколото было выгибистое донышко. Смычок просто переломили решительной рукой. Я сразу понял, чьей рукой.
У отца в прирубе стоял столярный верстак, и мы занялись ремонтом. Гриф приклеили к корпусу, а смычок сделали новый. Все это Игорь унес домой и надолго пропал, то есть совсем уже не приходил. Но скоро пришла его сестра.
Ростиком Галя оказалась маленькая, я же как раз к той осени вымахал, заново ко всему привыкал с неожиданной высоты и на Галю смотрел сверху. Казалось, именно это ей тотчас и не понравилось.
