В то время на Чуйском тракте машин мало было. Мы постояли немножко и пошли. И вот почему-то очень запомнилось, как мы шли, хотя что же — ничего… Дорога как дорога, между прочим, местами совсем разбитая (это теперь асфальт), и на этой дороге еще как бы своя дорога — укатанная шинами, виляет от обочины к обочине. И мы идем. Нет, мы — шагаем, под свист дядя Кости, это какой-то марш; оказывается, дядя Костя хорошо свистел, безукоризненно. Таа-тара-та-та… Что такое? — из всего, что было, это шагание — чуть ли не самое хорошее.
Вниз, под спуск, в ногу — таа-таа-ра-та-та! (Может, из «Аиды»?) Потом на подъем: шажок у меня во всего, и дядя Костя стучит сапогом перед сапогом, почти топчется, чтобы в ногу со мной. На подъеме решились все-таки подождать, — так далеко не уйдешь. Но прождали час, и напрасно. Наконец прошла сразу колонна, машин пятнадцать, все с буквами SU на стекле, но ни одна не остановилась.
— Из Монголии. Не положено, — нашел для них оправдание дядя Костя. По-моему, неясное и для него самого.
А вот идет. Но шофер старенькой полуторки прокричал, что едет только до парома, ему на ту сторону, в Аю. Ладно, хоть до парома.
Пока шофер перекрикивался с нами, в машине заглох мотор, и у шофера сделалось такое лицо, будто он из-за нас уронил на ногу что-то тяжелое. Мы забрались в кузов и сидели там тихо, пока шофер крутил заводную ручку, ругаясь и сотрясая машину. Я взглянул на дядю Костю, чтобы понять, как он себя чувствует. Как чувствует, так и я буду. А то очень уж, правда, неловко перед шофером… Но он вдруг лег, закрыл глаза и совершенно от всего отключился. Я наклонился над ним, как тогда возле заимки над спящей собакой, и как тогда у собаки, зрачки его ворочались под веками, только медленно, с краю на край, как по строчкам, — и рывком возвращались. Он уже спал. И это было лицо человека смелого, ни в чем не виноватого, потому что всегда был занят, всегда трудился, даже во сне вот читал какую-то книгу, бежал по трудным строчкам, и очень верилось, что он найдет там, что ищет. Я взял край его застиранного, чисто пахнувшего смолой пиджака и так затих.
Шофер рылся в кабине под сиденьем, гремел там железом, а далеко по дороге ровной трусцой бежала к нам собака. Она приближалась равномерно, но увеличивалась как-то скачками, будто время от времени я ее терял в мареве над дорогой, которое ее колебало. Сначала появление собаки напомнило мне нашу заимку, дерево, мою немоту, Священную гору, потом это все соединилось в одно, и как соединилось, так я узнал нашу собаку Тузика. И так это все, нарастая и слепляясь в одно горячее, хлынуло в меня радостью, что я закричал:
— Тузик! Тузик!
Собака от неожиданности села и посмотрела. И увидела.
— Тузик! Тузик! — кричал я в отчаянии, потому что мы уже ехали.
Дядя Костя колотил по кабине, но шофер не хотел останавливаться из-за какой-то собаки — боялся, что мотор опять заглохнет. А Тузик сидел и стремительно уменьшался, и это было так, что не сказать.
Тридцать лет он все уменьшается, но совсем исчезнуть не может.
Его сейчас нет, правда, он умер. А из тех, кто его знал мне, наверное, и придется о нем рассказать, боюсь, что другим это и в голову не придет. Такой он был никому не нужный, так он это промелькнул, решительно ничего не успел, никому ни злого, ни доброго, разве что кого-нибудь немножко рассмешил, и вот все, нет ничего, и годы идут…
Правда, что ж тут такого, если забыть не могу и больно, не лезть же с этим. Только вдруг вот попалась на глаза газетная заметка о концерте одного знаменитого скрипача. (Очень знаменитого, говорят, даже великого.) Вот эта заметка, отрывок: «Одна из истинных наших радостей — слушать его, сознавать необычайность и желанную необходимость его музыки для нашей жизни. Когда слушаешь его скрипку, все вокруг кажется гармоничным, сильным, ясным. Современная отечественная культура подарила миру такое исключительное художественное явление, перед тайной которого склоняются многие музыкальные умы и навстречу которому раскрываются сердца…» И так далее, тут главное — это вот что желанная необходимость для нашей жизни, это вот обожгло. Кто-то так желанно необходим, а Игорь, значит, исчез бесследно, пошел прахом, и нет ничего? Оба, между прочим, имели дело со скрипкой…
