— Так это вот кто мне Игоря испортил! Или скажешь, не понял, что у него слуха совсем нет? Зачем ты его похвалил? Ах, как это весело — посмеяться над убогим… Игорь скрипку купил, я думала, ну, пусть, чем бы дитя… Так ведь что себе в голову вбил? Не знаешь? А знаешь, что люди теперь говорят? Галка брату играть не дает, он бедный, у бабки Манаихи в сарае прячется, тренируется, бабка ему туда хлеб с водой носит… Видал, как языками пошли полоскать! Хлеб с водой — это мне как? Один похвалил, другой сказал, будто всех великих сначала не понимали… Да ведь вы его врагом мне сделали! Галка скрипку ему сломала, так дайте мы ему, бедному, починим… А главное, он теперь сам себя жалеет, ему это так даже слаще: а дай я вот еще на пристани под лодкой тренироваться буду… Ну, скажи тоже, что я изверг!
Что я мог сказать? Вроде ничего такого худого не сделал, да и не думал совсем… Такая она маленькая была, востренькая, с лицом, изношенным от усталости, младше меня, а уже маленькая тетенька, которой и ругать-то мальчика не пристало. И что с болвана взять, когда и со взрослыми не столкуешься.
В ту осень я ходил в призывниках, ждал повестку.
Перед самой отправкой мы еще раз виделись с Игорем. Меня провожали мать с отцом и тетя. Игорь шел навстречу с двумя авоськами, полными продуктов.
— На свадьбу! — с ликованием поднял он обе авоськи.
И я увидел, что он ничего еще не видел; он вообще с запозданием вникал в чужое настроение.
— Ты что, женишься?
— Сестра замуж выходит. Ты на нее не сердишься? Ты не думай, она только с виду такая, а так она ничего. У нее все практически…. Между прочим, я ей сюрприз готовлю, занимаюсь… Представляешь? Они из загса придут, так? Тут гости, все такое, а я раз — вальс Мендельсона…
— Привет сестре, — сказал я.
Он распахнуто посмотрел, испугался и в испуге все вдруг увидел и все понял.
— Все-таки он был тебе товарищ, — упрекнула меня моя сердобольная тетя. — Я даже думала, что ты ему самый главный товарищ. Я даже уважала тебя за то, что ты никогда не смеялся над ним…
Пусть так, но это племя стриженых — а там и там уже виднелись среди своих родных, и на некоторых уже висли зареванные девчонки, — покидающих дом, все такие вдруг на виду, все в рванье, которого не надо стыдиться, все немножко «кирные», и еще эта минута нашей, на виду друг у друга, лихости и такой нашей твердости (чтоб не сорваться и не поплыть), нашего уже единения и нашей уже отъединенности от родных… Отвалите с вашими скрипками и с вашими Мендельсонами…
Военкомат помещался рядом со стадионом, на стадионе и собирали, там и прощались. До Бийска, где железнодорожная станция, далеко, сто километров, увозили отсюда призывников на автобусах.
Погрузили, сейчас отправимся. И все никак не отправляемся. Провожающие сгрудились вдоль вереницы автобусов и как-то особенно усиленно рады задержке. «Ну, ты там, значит, давай!» — опять говорит отец. А мы все не отправляемся. И лицо у меня уже какое-то алюминиевое, уже не понимаю, что у меня там на лице — улыбка или что.
В толпе разносится, что в оркестре хватились тарелочника, поэтому и задержка. Высовываемся и смотрим. Оркестранты со своими трубами стояли на крыльце военкомата, переминались.
И вдруг я увидел Игоря. Со скрипкой под мышкой он топтался у дальнего автобуса, через три или четыре от нашего, заглядывал там в окна. В это мгновение усталого и опостылевшего напряжения, когда я уже ничего не соображал, я именно его у в и д е л, разглядел, какой он беспомощный, смешной и что вот ничего-то человек не может и бесполезен.
Конечно, он искал меня, но добраться до нашего автобуса не успел. Вдруг все повалили прочь, подчиняясь чьему-то приказу, а потом сразу наоборот, кинулись к окнам, и отец закричал: «Ну, ты там, давай!»
Нет, стоим.
Игорь отбежал в сторону на свободное место, и то, чего я так боялся, то и случилось: он пристроил скрипку к плечу и заиграл.
Конечно, при первых скрипах все на него посмотрели, и тишина наступила полная. Игорь раскачивался, нырял всем горбатым корпусом вперед и набок, вскидывался вслед за взлетом смычка, локоть его энергично работал. При этом он еще и перетопывал ногами, посылая себя на все стороны, чтоб охватить всю длинную колонну.
Но помаленьку, как разобрали, что ничего-то и нет, стали смеяться. Я отвернулся, чтобы как-нибудь не подумали, что Игорь играл для меня. Но так как никто не отворачивался, то я сразу же опять липко испугался и стал тоже громко смеяться.
Над головами оркестрантов поднялись две руки с медными тарелками, оркестр грянул, и мы, наконец, тронулись. Игорь оборвал и стал махать смычком.
Оркестр еще долго был слышен, медь так и пела, заливаясь, искрилась и полыхала огнем, забавлялась силой и как бы вскрикивала в нужных местах от радости, что ей дано так хорошо играть.
Только скрипку ту уже ничем не заглушить. Ничем, вот беда.
