— Собака остаётся у вас. Но мы будем следить, как вы с ней обращаетесь.
Сосед ничего не ответил, поднялся и ушёл, ни на кого не глядя. Катя, Лёва и Ани переглянулись. Робот вытирал руку влажной салфеткой. Катя хмуро чесала нос.
— Что ж, — сказал Ани. — Теперь к делу?
Они по очереди зашли в дом. Катя посмотрела роботу вслед и улыбнулась.
— Конечно, он один из нас, — сказал робот. — Приехал не колеблясь. Ещё — он вчера храбро отправился к вам домой, чтобы узнать, не поджидают ли вас уголовники.
Катя бросила короткий взгляд на Лёву, но тут же погрузилась обратно в изучение схемы. Лёва раскатал свой планшет по стене в полный размер и теперь на нём отображалась память робота. Немного устарелый интерфейс напомнил Кате пришкольный кружок, в котором она впервые стала заниматься настоящей робототехникой. Первые взрослые программы и первые большие роботы вместо механических щенят. Первый восторг от того, что огромная машина подчиняется твоей команде. Когда учитель выходил из класса, Катя прыгала на руки роботу и заставляла его катать себя по классу — под визги остальных. Никто больше не осмеливался нарушать запреты.
Катя вздохнула. Кажется, Ани был прав: если ты думаешь, что запреты пишутся для всех, кроме тебя, то отдуваться тоже придётся только тебе.
Она смотрела на схему и чувствовала, что в груди разрастается нехорошее, кислое чувство. Схема была похожа на карту странного города, где люди выходят с утра за булкой, а попадают в лабиринт, который приводит их в лес танцующих пиктограмм. Или на карту зарытого сокровища, которую рисовал пират, сходящий с ума от пения двадцати сирен. Поэтому сокровище было зарыто в пяти разных модулях, один из которых не установился до конца, а два были устаревшей версии и не работали (а может, и работали, так сразу не поймёшь). Схема была огромной и лоскутной, словно тот же пират ограбил одновременно магазин бюджетной зимней одежды и дорогой бутик, сшил себе кафтан, покромсав добычу на лоскуты, и нарисовал карту, смотря на себя в зеркало безумным, дёргающимся глазом. Схема была огромной, а также знакомой и незнакомой одновременно, как карта Нью-Йорка, слепленная из карты Москвы, порезанной на мелкие кусочки. Что-то Катя уверенно узнавала, но чувство узнавания пропадало, как только Катя переводила взгляд на соседний кусочек схемы.
«Где я на этой карте? — подумала Катя. — Кто бы поставил точку. Маленькую точку в огромной схеме».
— Он тебе льстит, — сказал Ани Лёве. — И манипулирует. Хочет склонить на свою сторону. Учти, он не один десяток подростков обвёл вокруг пальца.
Лёва согласно кивнул и вернулся к рассматриванию виниловой пластинки, которую вчера слушали Катя и Ани. Он наклонял диск и любовался тем, как солнечный свет, попадая на звуковые канавки, превращался в цветные полоски. Он явно был очарован новой для него идеей того, что несколько десятков минут музыки можно закрутить в спираль.
— Разве мы занимаем разные стороны? — сказал робот. — Я на стороне Кати. Мы все на стороне Кати. И если у вас с Лёвой ещё могут быть какие-то свои интересы, то у меня — нет. Да что уж — я весь как на ладони.
Робот указал подбородком на схему. Катя знала, что Ани и Лёва смотрят на неё, ожидая, что она подтвердит или опровергнет слова робота, и чувствовала себя как на экзамене. Время истекало, но Катя всё ещё не знала верного ответа. «Весь как на ладони», — фраза родилась вот в этом речевом модуле. Но Катя не была уверена, где именно искать модуль, формирующий логику «интересов» робота. На работе бы она попросила дня три на изучение проекта, доступ к документации и бесплатным пончикам.
Она откинулась на спину: в комнате стояла шведская стенка, почему-то наклонённая на 45 градусов. Катя постелила на неё плед и пыталась пристроиться то боком, то сидя, то лёжа. Ани и Лёва сидели на диване, робот стоял чуть склонив голову, как ожидающий команды дворецкий.
— Манипуляции… — сказал он. — Вы постоянно обвиняете меня в том, что я манипулятор. Меж тем это нормальная человеческая черта. Возможно, она у меня гипертрофирована. Роботы — кривое зеркало человечества, простите мне банальность. Но зеркало. Когда вы, Ани, говорите…
— Меня зовут Андрей Михайлович, — процедил Ани.
— Простите, Андрей Михайлович. Когда вы говорите Катерине, что вам непременно надо вернуться домой, то обязательно упоминаете ваших родителей. Вещи, оставшиеся от них. Намекаете на чувство вины, которое будет мучить Катерину, если она позволит этим вещам пропасть или — не дай боже — попасть в руки какой-то шпаны. Разве это не манипуляция? Классический guilt trip.
Катя посмотрела на Ани. Ани выпрямился и сжал губы. Лёва поднял брови и почесал затылок. Ани поморгал, беззвучно пошевелил губами и начал говорить, отрезая каждое слово как ножом.
— Манипуляция — это скрытое воздействие на человека в интересах манипулятора. А я, во-первых, открыт, а во-вторых, действую в интересах Кати.
Потом Ани взорвался:
