Шекюре была моей, и, плача, я словно бы праздновал победу. Я обнял свою рыдающую жену и, не обращая внимания на подошедших к нам заплаканных детей, нежно поцеловал ее в щеку. Хотя я и плакал, а все равно уловил исходящий от ее щек знакомый с детства миндальный запах – тот же самый, каким веяло от ее мягкой теплой постели.
Потом мы вместе с детьми подошли к телу Эниште.
– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! – провозгласил я, будто передо мной лежал не провонявший за два дня труп, а умирающий, который должен повторить эти слова, чтобы они стали последними в его жизни и открыли ему доступ в рай. Мы сделали вид, будто Эниште и в самом деле ответил мне теми же словами, и улыбнулись, глядя на его разбитую голову и лицо, от которого почти ничего не осталось. Я поднял руки ладонями вверх и прочитал суру «Ясин». Все молча слушали. Потом мы старательно подвязали покойному челюсть чистой батистовой лентой, которую принесла Шекюре, закрыли единственный целый глаз, слегка повернули тело на правый бок и положили его так, чтобы изуродованное лицо было обращено в сторону Мекки. Шекюре накрыла отца чистой простыней.
Мне понравилось, как внимательно, перестав плакать, дети следили за всем, что мы делаем. Наконец-то я по-настоящему почувствовал себя человеком, у которого есть жена, дети, семейный очаг и дом, и это чувство было сильнее страха смерти.
Я сложил рисунки в кожаную папку, надел теплый кафтан и выбежал на улицу. По пути мне попалась старуха– соседка, которая, услышав наши рыдания, спешила разделить с нами горе; с собой она вела сопливого внука, и по мордашке его было ясно видно, как он рад неожиданному развлечению. Я сделал вид, что не заметил их, и пошел прямиком в мечеть.
Как это часто бывает, лачуга, гордо носящая звание дома имама, выглядела постыдно крохотной рядом с недавно построенной роскошной мечетью, радующей взгляд огромным куполом и просторным двором. Однако имам, как это опять-таки в последнее время бывает сплошь и рядом, считал своим домом не только эту лачугу, но и всю мечеть и смотрел сквозь пальцы на то, что его жена развесила в углу двора между каштанами выцветшее, серое белье. Две нахальные собаки, которые, очевидно, тоже считали двор своим владением, набросились на меня с лаем, сыновья имама схватили палки и кинулись их прогонять, а мы с имамом отошли в уголок, подальше от суматохи.
«Ну что там у тебя снова?» – говорил взгляд имама. Я был уверен, что он затаил на меня обиду за то, что после развода, в котором он принял столь деятельное участие, я не пригласил его совершить обряд бракосочетания.
– Эниште-эфенди скончался сегодня утром.
– Да упокоит Аллах его душу, пусть попадет она в рай! – по-доброму сказал имам.
И зачем только я прибавил «сегодня утром»? Не прозвучало ли это подозрительно? Я положил в руку имама еще один золотой и договорился, что перед азаном он пропоет сала[86], а его брат в самое ближайшее время обойдет квартал, извещая о кончине Эниште.
– У моего брата есть полуслепой друг, мы с ним покойника и обмоем, – пообещал имам.
Значит, Эниште будут обмывать слепой и этот балбес – что может быть лучше? Я сказал, что заупокойный намаз нужно будет прочитать в полдень и что на него сойдется много народу из мастерской, медресе и дворца – очень важные люди. О том, что у Эниште-эфенди размозжена голова, я упоминать не стал. Давно уже решил, что это затруднение обойти мне помогут только на самом верху.
Поскольку деньги на книгу султан передал Эниште через главного казначея, я должен был в первую очередь сообщить о случившемся этому последнему. Чтобы попасть во дворец, я пошел к одному своему родственнику по отцовской линии, который, сколько себя помню, работал обойщиком в портняжной мастерской прямо напротив ворот Соукчешме. Поцеловав старческую руку, я сказал, что должен во что бы то ни стало повидать главного казначея. Родственник попросил меня подождать, усадив среди бритоголовых подмастерьев, которые сшивали на коленях занавеси из сложенных вдвое кусков разноцветного шелка, а потом уговорил взять меня с собой помощника начальника, который, как я понял, шел во дворец, чтобы представить счета и узнать насчет новых заказов. Мы прошли через ворота Соукчешме, вышли на площадь Алай и миновали здание мастерской. Как хорошо, что я сейчас не имел возможности зайти туда и сообщить художникам об убийстве!
Площадь Алай, как всегда, показалась мне пустынной, но шумной. У ворот, перед которыми в дни заседаний дивана выстраивалась очередь просителей, не было ни единой живой души, равно как и рядом со складами. И все же мне казалось, что я слышу несмолкаемый гул голосов, раздающийся из столярной мастерской, пекарни, больницы, конюшен, со стороны вторых ворот с островерхими башнями – с каким восторженным трепетом смотрел я на эти башни! – рядом с которыми стояли конюхи, держа под уздцы лошадей. Чудилось даже, что кипарисы переговариваются между собой. Я очень волновался и робел – должно быть, потому, что впервые в жизни должен был пройти через вторые ворота, Врата приветствий[87].
