Проходя через ворота, я не посмел посмотреть в ту сторону, где, как рассказывают, всегда стоят наготове палачи. Кажется, привратники, бросившие взгляд на сверток обивочной ткани, который я нес, чтобы было понятно, что я помогаю своему провожатому-портному, заметили мое волнение.
Площадь дивана была объята тишиной. Я слышал даже биение собственной крови в голове и в жилах на шее. Я попал во дворец, о котором столько слышал от бывавших здесь людей, который так подробно описывал Эниште, и то, что я видел вокруг себя, напоминало чудесный, красочный райский сад. Однако в рай входят с радостью, я же чувствовал страх и сознавал себя ничтожным рабом султана, опоры вселенной, – сейчас, как никогда, мне стало понятно, сколь справедлив этот титул. Я восхищенно дивился на прогуливающихся по траве павлинов, на весело журчащие фонтаны, рядом с которыми на цепочках висели золотые кружки, на одетых в шелка чавушей[88] дивана, которые ходили так беззвучно, словно их ноги не касались земли, и чувствовал радостное волнение оттого, что и я могу послужить нашему повелителю. Я обязательно закончу заказанную султаном тайную книгу! Не зная, что ждет меня впереди, я шел, устремив глаза на Башню правосудия, которая с такого близкого расстояния вызывала скорее страх, нежели восхищение.
Следуя за мальчиком-рабом, которого дали нам в провожатые, мы боязливо, ни слова не говоря прошли мимо здания дивана и сокровищницы. Я чувствовал себя как во сне: казалось, все это уже когда-то со мной было.
Пройдя через широкую дверь, мы оказались в помещении, известном как бывший Зал дивана. Под его большим куполом собрались люди, держащие в руках куски тканей и кожи, серебряные ножны и перламутровые шкатулки. Я сразу понял, что это дворцовые ремесленники: оружейники, сапожники, серебряных дел мастера, резчики слоновой кости, изготовители музыкальных инструментов. Всех их привели к дверям главного казначея разные повседневные нужды: одни хотели получить плату за работу, другие – материал, третьи ждали разрешения пройти в запретные внутренние покои, чтобы измерить помещения, которые им предстояло украсить. Увидев, что среди ожидающих нет ни одного художника, я обрадовался.
Мы тоже встали у стены и приготовились ждать. Время от времени до нас доносился властный голос писаря, обнаружившего ошибку в счетах и требующего назвать правильные цифры, и почтительный ответ какого-нибудь замочных дел мастера. Собравшиеся в бывшем зале дивана говорили по большей части шепотом, так что жалобы мастеров на скудное вознаграждение и плохое качество материала заглушались хлопаньем крыльев летающих под куполом голубей.
Наконец очередь дошла до меня. Я вступил в небольшую комнату, но главного казначея там не было, сидел один только писарь. Я сказал, что у меня важное и срочное дело, о котором должен услышать сам главный казначей; касается оно заказанной султаном книги, которая может остаться незавершенной, – а между тем султан придает ей большое значение. Писарь недоверчиво хмыкнул, и тогда я открыл папку. Увидев, с каким недоумением он смотрит на странные и непривычно броские рисунки, я назвал имя Эниште, пояснил, кто он такой и чем занимался, и прибавил, что из-за этих рисунков его убили. Говорил я быстро, ибо хорошо знал, что, если вернусь из дворца, не добившись, чтобы султан узнал правду, виновным в смерти Эниште объявят меня.
Когда писарь удалился, чтобы сообщить главному казначею о моем приходе, меня прошиб холодный пот. Я знал по рассказам Эниште, что главный казначей не расстается с султаном, порой во время намаза расстилает ему коврик и посвящен во все государственные тайны; выйдет ли он ради меня из внутренних покоев? Уже одно то, что мне удалось отправить в самое сердце дворца человека, который расскажет о моем деле, казалось невероятным. Где сейчас султан – в гареме или в одном из каменных шатров на берегу? С ним ли главный казначей?
Прошло довольно много времени, прежде чем меня снова позвали внутрь. Надо сказать, что сначала я совершенно не испугался и смело шагнул к двери; однако, заметив благоговейный трепет на лице выходящего мне навстречу мастера, снова разволновался. Когда же я вступил в комнату, то в первую минуту подумал, что ничего не смогу сказать от страха, ибо увидел перед собой человека, голову которого украшал серпуш[89] с золотыми нитями, – такой могли носить только визири и он, главный казначей. Он рассматривал рисунки, которые писарь положил перед ним на подставку. Увидев это, я испугался так, словно сам их сделал. Склонившись, я поцеловал край его одежды.
– Сынок, – сказал главный казначей, – я не ослышался? Твой Эниште скончался?
