Не то от волнения, не то от охватившего меня чувства вины я не смог ничего ответить и только кивнул. Потом случилось нечто совершенно неожиданное: из моих глаз скатилась слеза и медленно поползла вниз по щеке. Главный казначей смотрел на меня понимающе и немного растерянно. Не знаю, что на меня нашло, – должно быть, просто голова пошла кругом оттого, что я находился во дворце, так близко к султану, и сам главный казначей, оставив нашего повелителя, пришел поговорить со мной. Слезы покатились градом – и мне даже не было стыдно.
– Поплачь, сынок, поплачь, – проговорил главный казначей.
Я плакал навзрыд. Мне казалось, что за двенадцать лет я повзрослел и возмужал; однако, когда находишься так близко к султану, к самому сердцу государства, понимаешь, что на самом деле ты – маленький ребенок. Меня нисколько не волновало, что мои рыдания услышат ждущие за дверью ремесленники, ибо я уже понял, что смогу рассказать главному казначею все как есть.
И рассказал: о нашей с Шекюре свадьбе, о трудностях, которые сопровождали подготовку книги, о скрытых в рисунках тайнах, об угрозах Хасана и о трупе Эниште. Чем больше я рассказывал, тем спокойнее мне становилось. Я не скрыл ничего, ибо всем своим существом чувствовал, что смогу выбраться из ловушки, в которую попал, только если полностью доверюсь бесконечной справедливости и доброте султана, опоры нашего мира. Лишь бы главный казначей передал мой рассказ повелителю вселенной, не подвергая меня пыткам, не отдавая в руки палачей!
– О смерти Эниште-эфенди следует немедленно сообщить в мастерскую. Все художники должны прийти на похороны, – распорядился главный казначей и взглянул мне в лицо: не возражаю ли я?
Такое внимание придало мне уверенности, и я заговорил о своих подозрениях относительно того, кто и почему мог убить Эниште и художника Зарифа-эфенди. Вот, например, сторонники проповедника из Эрзурума: они нападают на текке, потому что там играют на музыкальных инструментах и пляшут… Увидев, что главный казначей смотрит на меня с сомнением, я поделился с ним другим своим соображением: работа над книгой Эниште-эфенди была занятием денежным и почетным, что не могло не вызвать соперничества и зависти среди художников. А окружающая книгу тайна тем более должна была усугублять вражду, козни и ненависть. Увы, едва я это сказал, как почувствовал, что у главного казначея, как и у вас сейчас, появились на мой счет некоторые подозрения. О Аллах! Пусть выяснится правда, больше я ни о чем не прошу!
Наступило молчание. Главный казначей отвел глаза, словно ему стало стыдно за меня и мои слова, и остановил взгляд на рисунках.
– Их девять, – сказал он, – а с Эниште мы договаривались, что в книге будет десять рисунков. Он взял больше сусального золота, чем здесь использовано.
– Должно быть, безжалостный убийца забрал из пустого дома последний рисунок, на котором было очень много позолоты.
– Эниште так и не сказал нам, какому каллиграфу он поручил написать текст.
– Текст для книги моего покойного Эниште пока не готов. Он хотел, чтобы я ему помог.
– Сынок, ты же говоришь, что только на днях вернулся в Стамбул.
– Да, я вернулся неделю назад, через три дня после того, как был убит Зариф-эфенди.
– Так что же, Эниште-эфенди целый год работал над книгой, которая еще не написана?
– Да.
– Он рассказал тебе, о чем должна быть эта книга?
– Он говорил, что султан повелел ему сделать книгу, которая в год тысячелетия Хиджры показала бы венецианскому дожу силу и богатство державы Османов – меча и гордости ислама, и тем вселила бы страх в сердца европейцев. Эта книга призвана словом и рисунком рассказать обо всем самом ценном и важном, что есть в нашем мире, а в самом ее сердце будет находиться изображение нашего султана. Поскольку рисунки в книге сделаны с применением приемов европейских мастеров, они должны вызвать у венецианского дожа восторг и пробудить в нем дружеские чувства к нашей державе.
– Это мне известно, но неужели эти собаки и деревья, – главный казначей указал на рисунки, – и есть самое ценное достояние Османского государства?
– Покойный Эниште говорил, что книга покажет богатство нашего султана не напрямую – она должна выразить мощь его духа и его потаенное предназначение.
– А где изображение султана?
– Я его не видел. Должно быть, оно сейчас там, куда его спрятал убийца. Может быть, у него дома.
