Покойный Эниште оказался в положении человека, который взял золото, а подготовить обещанную книгу не смог, только заставил художников сделать несколько странных рисунков, которые главный казначей счел лишенными всякой ценности. Не подозревает ли он, что стоящий перед ним человек убил своего родственника, обманщика и неудачника, чтобы жениться на его дочери или, скажем, завладеть сусальным золотом? По взгляду главного казначея я понял, что будущее мое висит на волоске, и предпринял последнюю попытку выгородить себя: рассказал, что Эниште подозревал в убийстве Зарифа-эфенди художников, которые работали над книгой: Зейтина, Лейлека и Келебека. Однако я быстро замолк: у меня не имелось никаких доказательств, да и сам я не был уверен в том, что говорю. Я чувствовал, что теперь главный казначей видит во мне низкого клеветника и глупого сплетника.
Поэтому я обрадовался, когда он сказал: в мастерской не должны знать, что Эниште умер не своей смертью, – я воспринял это как знак того, что главный казначей рассчитывает на мою помощь. Рисунки остались у него. Когда я, провожаемый внимательными взглядами привратников, вышел из Врат приветствий, через которые недавно будто бы входил в рай, на душе у меня полегчало, словно у человека, вернувшегося домой после долгих лет странствий.
Похороны мне устроили замечательные, именно такие, как хотелось. Я был горд: пришли все, кого я желал увидеть. Оказавшиеся тогда в Стамбуле визири Кыбрыслы Хаджи Хусейн-паша и Топал Баки-паша с благодарностью вспоминали, какие большие услуги я оказал им в свое время. Большое впечатление на всех собравшихся в скромном дворе нашей мечети произвело появление дефтердара Кырмызы Мелека-паши – в последнее время только и разговоров было о том, как быстро и высоко взошла его звезда. Я же был особенно рад видеть главного чавуша дивана Мустафу-агу, занимающего должность, которая была бы моей, если бы я не ушел на покой. Во дворе мечети собралась довольно большая и степенная толпа, на которую было одно удовольствие смотреть: тут вам и тезкереджи[90] Кемалеттин-эфенди, и всегда улыбчивый и доброжелательный главный советник садразама[91] Серт Салим-эфенди; бывшие и нынешние чавуши дивана, среди которых немало моих закадычных друзей, равно как и врагов; пришли мои приятели по медресе, близкие и дальние родственники, молодежь и всякие другие люди, которые не знаю уж откуда и прослышали-то о моей смерти.
Я гордился таким обществом, мне нравилось, что все собравшиеся пасмурны и печальны. Похороны почтил своим присутствием главный казначей Хазым-ага и начальник дворцовой стражи, тем самым дав всем понять, что султан искренне опечален моей кончиной. Не знаю, означает ли это, что будут приложены все возможные усилия для поимки моего убийцы, привлекут ли к делу заплечных дел мастеров. Я вижу этого окаянного: он с важным видом стоит среди других художников и каллиграфов и с притворной скорбью смотрит на носилки с моим телом.
Только не думайте, будто я полон гнева на своего убийцу и горю жаждой мести или моя душа не может обрести покоя из-за того, что я был так предательски, так безжалостно убит. Сейчас я нахожусь в ином пространстве, и моя душа после многих лет страданий в бренном мире обрела себя и пребывает в полном покое.
Покинув на время изувеченное, пронизанное болью тело, она сперва трепетала в лучах света. Потом, точь-в-точь как это описано в том месте «Книги о душе», которое я столько раз перечитывал, в светозарном пространстве передо мной появились два прекрасных улыбающихся ангела, лица которых сияли, как солнце. Они медленно приблизились ко мне, взяли меня под руки, как будто, кроме души, у меня по-прежнему было тело, и понесли ввысь. Я чувствовал себя словно в счастливом сне. Мы поднимались очень быстро, но так мягко, так плавно! Мы миновали огненные леса, реки света, моря мрака, горы снега и льда. У нас ушло на это много тысяч лет, но мне казалось, что прошел лишь миг.
Чего только не увидел я по дороге через все семь небес: дивные, не похожие друг на друга города; болота и облака, кишащие странными созданиями, мириадами насекомых и птиц… Если начать подробно рассказывать, никогда не закончишь. Перед тем как подняться на очередное небо, тот ангел, что был впереди, стучал в дверь и на вопрос: «Кто идет?» – называл мое полное имя и все мои звания, а в конце прибавлял: «Верный раб всемогущего Аллаха!» При этих словах из глаз моих катились слезы радости, хотя я и знал, что до Судного дня, когда решится, кому идти в рай, а кому – в ад, могут пройти еще тысячи лет.
Знал, потому что, за небольшими исключениями, все совершалось так, как описывали происходящее после смерти Газали, Ибн аль-Кайим и другие мудрецы. Вопросы, оставшиеся в книгах без ответа, и темные тайны, о которых сказано, что узнать их может только сам умерший, освещались сейчас тысячами лучей разноцветного света.
