– Вон из рая! – сказал Он. – Слишком много ты о себе возомнил.
– Позволь мне жить до Судного дня, пока не воскреснут мертвые, – попросил я.
И Он позволил. Я же объявил, что на протяжении всего отпущенного мне срока буду сбивать с пути истинного потомков Адама, за отказ поклониться которому я понес наказание. На это Аллах ответил, что тех, кого мне удастся совратить, он отправит в ад. Вы знаете, что так все и происходит, и тут мне добавить нечего.
Некоторые утверждают, что в тот день Аллах заключил со мной соглашение. Выходит, что я помогаю Всевышнему испытывать рабов Его, пытаясь соблазнить их; хороший человек не сходит с верного пути, плохой поддается искушению, грешит и попадает в ад. Моя работа очень важна, ибо, если бы всем был уготован рай, людей не удавалось бы держать в повиновении: как государством, так и вселенной нельзя править с помощью одних лишь благодеяний, зло так же важно, как добро, а грех так же необходим, как добродетель. Таков порядок, установленный в мире Всевышним, и я помогаю его поддерживать (с соизволения Аллаха, естественно, – иначе разве Он дал бы мне отсрочку до Судного дня?). Однако меня считают «плохим» и никогда не воздают мне по справедливости; это моя тайная боль. Некоторые, например Мансур Халладж[104] или брат знаменитого имама Газали, Ахмед Газали, развивая эти мысли, доходят до утверждения, что, раз я действую с позволения Аллаха, значит Он хочет, чтобы я творил зло, – а отсюда следует, что на самом деле нет ни зла, ни добра, ибо все исходит от Аллаха. Пишут даже, что я сам Его часть.
Кое-кто из этих умников был сожжен вместе с их сочинениями, и поделом. Разумеется, добро и зло существуют, и каждый из нас должен знать, где лежит граница между ними, и я вовсе не ипостась Аллаха. Кстати говоря, я не вкладывал этой чепухи в головы сумасбродов, они сами всё придумали.
Это подводит нас ко второму моему возражению: я не единственный источник зла и порока в этом мире. Многие люди грешат не потому, что я ввожу их в соблазн, искушаю и обманываю, а из тщеславия, похоти, безволия, низости и – чаще всего – глупости. Насколько глупы старания некоторых многоумных суфиев целиком и полностью меня оправдать, настолько же противоречит Священному Корану убеждение, будто все зло исходит от меня. Ну не соблазняю я каждого лавочника, норовящего подсунуть покупателю гнилое яблоко, каждого ребенка-врунишку, каждого лизоблюда, каждого старика, видящего непристойные сны, или юношу, занимающегося рукоблудием. В последних двух случаях Всевышний не усмотрит даже греха, достойного, чтобы помянуть мое имя. Конечно, я прикладываю немало усилий, чтобы сыны Адама совершали тяжкие грехи, – но некоторые ходжи пишут, будто бы это я подбиваю людей зевать во весь рот, чихать и даже пукать. Совершенно меня не понимают.
Ну и пусть не понимают, скажете вы, тем легче тебе сбивать их с пути истинного. Это так, однако у меня есть гордость – не забывайте, именно из-за нее я повздорил с Всевышним. Уж сколько раз, между прочим, писали – в десятках тысяч томов можно об этом прочитать! – что я могу принимать любой облик – например, могу совращать самых набожных людей, являясь им в обличии прекрасной женщины и разжигая в них похоть, – так почему же, спрашивается, художники меня все время изображают скрюченным страшилищем с хвостом и рогами и бородавчатой рожей? Эй, братья-художники, дайте ответ!
Тут мы, кстати, подошли к тому, о чем я, собственно, и хотел поговорить: к рисунку. На стамбульских улицах полным-полно святош (подстрекаемых одним проповедником, чьего имени я не назову, дабы вы потом не пострадали), которые заявляют, что читать азан нараспев, плясать до умоисступления в текке под музыку и пить кофе – значит идти против воли Аллаха. Некоторые же художники, как я слышал, из страха перед этим проповедником и толпой его приверженцев утверждают, что и европейские методы рисования придумал не кто иной, как я. На меня веками возводили поклепы, но ни один еще не был так далек от истины, как этот.
Вернемся к тому, с чего все началось. Не с того, что я подбил Еву вкусить от запретного плода, как все думают. И не с того, что Всевышний обвинил меня в гордыне. Началось все с того, что Он показал мне и другим ангелам человека и велел ему поклониться; другие ангелы послушались, я же вполне оправданно
отказался поклониться человеку.
Нет, в самом деле, разве это справедливо – приказать мне, сотворенному из огня:
поклонись человеку,
сделанному из глины, материала куда менее достойного? Вот скажите, братья, по совести – справедливо? Ладно, понимаю, вы боитесь, что сказанное здесь не останется между нами, что Он все услышит и однажды вам придется держать перед Ним ответ. Не буду спрашивать, зачем в таком случае Он дал вам совесть, – вы правы, что боитесь, так что забудем о разнице между огнем и глиной. Однако чего я не забуду никогда, чем не перестану гордиться, так это тем, что
я не поклонился человеку.
