Не помню, сказала ли я это вслух. Мы начали целоваться. Я обнимала его, не выпуская из рук потухшую свечу, ощущала во рту его бархатный язык, и это было прекрасно. Все, все было прекрасно: мои слезы, волосы, ночная рубашка, моя дрожь, даже его тело. А как славно было уткнуться замерзшим носом в его горячую щеку! Но трусиха Шекюре сдерживала себя, поцелуи не заставили ее забыть обо всем на свете – она думала о свече в своей руке, о наблюдающем за ней отце, о прежнем муже и о спящих неподалеку детях.
– В доме кто-то есть! – крикнула я, оттолкнула Кара и выскочила в коридор.
Из дома я вышел ранним утром, затемно, постаравшись не попасться никому на глаза, словно гость, провинившийся чем-то перед хозяевами, и пустился в долгий путь по раскисшим улицам. Дойдя до мечети Бей-азыт, совершил омовение и намаз. В мечети никого не было, кроме имама и одного старика, обладающего искусством, которое приобретается лет за сорок, не меньше: совершать намаз, не просыпаясь. Бывает, человек не стряхнул еще с себя сонных грез, но память о его горестях к нему уже вернулась, и он вдруг чувствует, что Аллах может, хоть на миг, обратить на него свое благосклонное внимание, и человек этот начинает жарко молиться с той же надеждой, что и проситель, подающий челобитную султану; вот и я молил Аллаха, чтобы Он даровал мне счастливый дом и любящую семью.
Когда я добрался до дома мастера Османа, мне пришло в голову, что за последнюю неделю он незаметно занял в моей душе место, раньше принадлежавшее Эниште. Он не так близок и дорог мне, как покойный, но его вера в искусство рисунка куда глубже. При этом великий мастер похож скорее на старого, безразличного к окружающему миру дервиша, нежели на человека, который многие годы вызывал у художников страх, восхищение и любовь.
Когда мы направлялись из дома мастера во дворец – он, чуть сгорбленный, ехал верхом на лошади, я, слегка ссутулившись, шел рядом, – должно быть, мы походили на старого дервиша и его верного мюрида с дешевой картинки из книги старых сказок.
Во дворце нас встретил начальник стражи и его люди, настроенные решительно и готовые сразу же приступить к делу. Не сомневаясь, что утром, взглянув на рисунки мастеров, мы немедленно установим гнусного убийцу, султан распорядился начать пытки сразу же, не испрашивая у него особого разрешения. Поэтому и нас привели не к тому месту у ворот, где преступников казнили у всех на глазах, а в тот неказистый деревянный дом в укромном уголке внутреннего сада дворца, где устраивали тайные допросы, пытки и казни.
Изящный и вежливый молодой человек – явно не из стражей – уверенно положил на подставку перед нами три листа бумаги.
Мастер Осман достал увеличительное стекло, и мое сердце заколотилось от волнения. Увеличительное стекло двигалось над тремя великолепными рисунками, подобно парящему над землей орлу; дойдя до ноздрей каждого из скакунов, стекло на миг замирало, словно орел увидел добычу, однако лицо мастера оставалось совершенно спокойным.
– Нет, – наконец сказал он.
– Что «нет»? – удивился начальник стражи.
Я тоже ожидал, что мастер Осман не будет торопиться и самым тщательным образом осмотрит каждого коня от гривы до кончиков копыт.
– Негодяй не оставил ни единого следа, – пояснил мастер. – По этим рисункам нельзя понять, кто изобразил того гнедого жеребца.
Взяв отложенное мастером Османом увеличительное стекло, я сам осмотрел лошадиные ноздри и убедился, что он прав. Ни у одного из трех скакунов не было того странного изъяна, который присутствовал у коня, нарисованного для книги Эниште.
Тут моими мыслями завладели палачи, ждавшие снаружи с орудиями пыток, точного назначения которых я не смог угадать. Я стал всматриваться в щелку приоткрытой двери и заметил, как один из них вдруг попятился, будто увидел джинна, бросился прочь и спрятался за шелковицей.
В это самое мгновение свинцово-серое утро словно бы озарилось ярким светом: вошел наш повелитель султан, опора вселенной.
Мастер Осман сразу же рассказал ему, что изображения коней ничего не дали, – и не смог удержаться, чтобы не обратить внимание султана на то, как величественно поднялся на дыбы один конь, как изящна поза второго и как третий спокоен и горделив – такого увидишь лишь в очень старых книгах. При этом он сказал, кто из художников какой рисунок сделал, и юноша, обходивший вечером их дома, подтвердил догадки мастера.
– Не удивляйся, повелитель, что я знаю художников как свои пять пальцев. Удивительно другое: как получилось, что один из них нарисовал такое, чего я не могу опознать. Ведь в работе настоящего мастера ни один изъян не бывает случайным.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил султан.
