А между тем новые европейские художники сейчас именно этим и занимаются. Они ведь не только рисуют господ, священников, богатых торговцев и даже женщин, передавая все как есть: цвет глаз, оттенок кожи, изгиб губ, милую тень в ложбинке между женскими грудями, морщинки на лбу, кольца на пальцах, даже отвратительные волоски в ушах, – они еще и помещают человека в самый центр рисунка, будто он существо, которому следует поклоняться, и вешают рисунок на стену, словно это идол, перед которым нужно падать на колени и молиться. Разве человек такое уж важное создание, чтобы даже тень его вырисовывать во всех подробностях? Разве рисовать дома на улице тем меньше, чем они дальше, как ошибочно видит человеческий глаз, не значит помещать в центр вселенной не Аллаха, а человека? Лучше всех ответ на эти вопросы, конечно, известен всемогущему Творцу. Как бы то ни было, я надеюсь, что теперь вам понятно, до чего нелепо приписывать мне идею рисовать таким образом. Мне, который именно из-за того, что отказался поклониться человеку, был обречен на ужасные муки и одиночество, лишился милости Аллаха и подвергся всяческим поношениям! Верить муллам и проповедникам, которые письменно и устно утверждают, будто и мальчики рукоблудничают по моему наущению, и портить воздух людей заставляю тоже я, и то было бы основательнее.
В завершение мне хотелось бы сказать еще кое-что, только слова мои не для тех, кому не дают покоя их собственные вздорные страстишки, тщеславие, похоть и жадность. Один только Всевышний в своей безграничной мудрости может меня понять. О Аллах! Разве не Ты внушил людям гордыню, заставив своих ангелов им поклоняться? Они ведь сейчас, переняв это обыкновение у ангелов, поклоняются себе и помещают себя в центр мира. Все, даже самые верные Твои рабы, желают, чтобы их нарисовали на европейский манер. В конце концов это самолюбование приведет к тому, что они забудут Тебя, – в этом у меня нет никаких сомнений, как и в том, что всю вину за это они снова свалят на меня.
Чем доказать вам, что я вовсе не удручен всеми этими поклепами, как можно было бы подумать? Вопреки жестоким поношениям, проклятиям и оскорблениям, которыми меня осыпают многие столетия, я до сих пор жив-здоров и прекрасно себя чувствую. Если бы мои недалекие гневные враги помнили, что срок до Судного дня дал мне сам Всевышний, всем нам было бы легче жить. Им-то в этом мире отпущено чуть больше шести-семи десятков лет. Я, конечно, посоветовал бы продлить эту малость усердным употреблением кофе, но ведь иные, услышав такой совет от шайтана, решат, что кофе пить нельзя ни в коем случае, а то и попытаются, встав на голову, влить кофе себе в задницу.
Не смейтесь. Не содержание мысли важно, а форма ее выражения; рисунок ценен не выбором предмета, а стилем – однако это не должно бросаться в глаза. Под конец я собирался рассказать вам о любви, да время уже позднее. Достопочтенный меддах, устами которого я сегодня с вами разговаривал, пообещал, что послезавтра, в среду вечером, он повесит на стену рисунок женщины и поведает вам эту историю.
Во сне я увидела отца, он что-то говорил мне, но я не могла разобрать слов; мне стало страшно, и я проснулась. Шевкет и Орхан крепко прижались ко мне с двух сторон, от жара их тел я вспотела. Шевкет положил руку мне на живот, Орхан уткнулся в грудь мокрой от пота головой. И все-таки я смогла встать и выйти из комнаты, не разбудив их.
Пройдя по коридору, я тихо отворила дверь, за которой спал Кара. В руке я держала свечу; в ее свете я сначала не разглядела своего мужа, увидела только белую постель, похожую на смертное ложе, на котором покоится посреди темной промерзшей комнаты труп в саване. Свет словно бы никак не мог ее достичь.
Я вытянула руку, и оранжевое мерцание осветило усталое небритое лицо Кара и его голые плечи. Я подошла к самой постели. Кара спал сжавшись в комочек, как Орхан, и на лице его было выражение, какое видишь у спящих девочек.
«Это мой муж», – сказала я себе. Он казался чужим и далеким, и я пожалела, что вышла за него. Будь у меня с собой кинжал, убила бы его – не потому, что на самом деле этого хотела, а как в детстве, из любопытства, чтобы посмотреть, что из этого получится. Сейчас я не верила, что все эти годы он жил мыслями обо мне, не верила невинному, детскому выражению его лица.
Я разбудила его, ткнув в плечо носком ноги. Увидев меня, он, как я и хотела, не столько обрадовался, сколько испугался – пусть и на какое-то мгновение. Пока он не успел толком проснуться, я произнесла:
– Мне приснился отец. Он сказал страшную вещь: это ты его убил.
– Разве мы не были вместе, когда убили твоего отца?
– Это так. Но ты ведь знал, что отец остался дома один.
– Нет, не знал. Это ты отослала Хайрийе и детей. Об этом знала только Хайрийе и, может быть, Эстер. А кто еще – тебе виднее.
