– О повелитель! По моему мнению, тайная подпись, кроющаяся в ноздрях гнедого коня, вовсе не глупый и бессмысленный изъян. Происхождение ее следует искать в далеком прошлом: в старых рисунках, манерах, стилях. Если мы перелистаем дивные страницы старинных книг, что хранятся за семью замками в подвалах твоей сокровищницы, в железных сундуках и шкафах, то, может быть, нам удастся обнаружить, что особенность, сегодня кажущаяся изъяном, некогда была частью распространенной манеры; это поможет нам понять, кто из троих мастеров сделал этот рисунок.
– Ты хочешь попасть в сокровищницу? – изумился султан.
– Да, – ответил мастер.
Это было дерзкое желание – все равно что попросить разрешения войти в гарем. Гарем и сокровищница находились в двух самых красивых уголках внутреннего двора, похожего на райский сад, и в душе султана занимали равно важное место.
Я смотрел в прекрасное лицо повелителя – теперь мне хватало на это смелости – и пытался угадать, что будет дальше, как вдруг султан повернулся и вышел. Неужели он разгневался и за дерзость мастера Османа поплатимся и мы с ним, и все художники?
Глядя на три рисунка, я представил себе, что меня казнят, не дав хотя бы еще раз увидеть Шекюре, не то что лечь с ней в постель. Дивные эти кони, при всей своей красоте, сейчас казались мне выходцами из какого-то другого, очень далекого мира.
В наступившей тишине я все думал о том, что взятый ребенком во дворец и выросший здесь до самой смерти остается рабом султана – счастливая доля! – а вот художник – раб сотворенной Аллахом красоты и должен быть готов умереть ради нее.
Прошло немало времени, прежде чем появились люди главного казначея и повели нас к средним воротам. Я думал только о смерти, о ее безмолвии. Однако, когда мы проходили сквозь Врата приветствий, рядом с которыми было казнено столько пашей, стражники нас словно и не заметили. Площадь дивана, вчера казавшаяся мне раем на земле, Башня правосудия и павлины не произвели на меня никакого впечатления. Я понял, что нас ведут еще дальше, в самое сердце закрытого от всех мира нашего султана.
Мы вошли в ворота, через которые даже визири не могут проходить без позволения. Я не отрывал глаз от земли, словно ребенок, попавший в сказку и боящийся встречи с чудесами и волшебными созданиями. На зал приемов я и не подумал посмотреть, но все же украдкой взглянул в сторону гарема. Я увидел стену, самую обычную чинару, ничем не отличающуюся от других, и высокого человека в ярко-голубом атласном кафтане. Затем мы прошли между высокими колоннами и остановились перед большой тяжелой дверью, украшенной богаче, чем прочие. У порога стояли слуги в ярких кафтанах: один из них склонился над замком.
Главный казначей взглянул нам в глаза:
– Вам выпало великое счастье. Наш повелитель дал разрешение впустить вас в сокровищницу. Вы заглянете в книги, которых никто не видел, увидите рисунки непревзойденной красоты, сделанные на золотых страницах, и нападете на след убийцы, словно охотники. Султан велел также напомнить: он дал вам три дня, и первый из них уже истек. Если за два дня, к полудню четверга, мастер Осман не определит, кто из художников убийца, за дело возьмутся люди начальника стражи.
Сначала сняли висячий замок, охраняющий печать на замочной скважине самой двери. Хранитель сокровищницы и два его подчиненных осмотрели печать, удостоверились, что она не нарушена, и, кивнув, дали разрешение продолжать. Печать взломали, в замочную скважину вставили ключ и повернули с легким скрипом, который в окружавшей нас тишине прозвучал так резко, что все мы вздрогнули. Лицо мастера Османа вдруг стало пепельно-бледным. Когда единственная створка резной деревянной двери растворилась, на него словно бы упал черный свет, исходящий из глубин времени.
– Султан не захотел попусту вовлекать в это дело писарей, – сказал главный казначей. – Хранитель библиотеки умер, его место пока никто не занял. Поэтому султан распорядился, чтобы вместе с вами в сокровищницу вошел только Джезми-ага.
Это был карлик, на вид никак не моложе семидесяти, с живыми, блестящими глазами. Похожий на парус серпуш на его голове выглядел еще более странно, чем он сам.
– Джезми-ага изучил сокровищницу, как собственный дом, и лучше всех знает, где какая книга лежит.
По лицу старого карлика не было заметно, что эти слова потешили его самолюбие. Он наблюдал за тем, как мальчики-слуги вносят в сокровищницу мангал на серебряных ножках, ночной горшок с перламутровой ручкой, свечи и подсвечники.
Главный казначей известил, что, когда мы войдем внутрь, дверь за нами не только закроют, но и снова запечатают печатью султана Селима Грозного, которой пользуются для этой цели уже семьдесят лет. После вечернего намаза сюда явится целая толпа слуг – чтобы было много свидетелей; печать снова взломают, дверь откроют, а мы тем временем должны будем убедиться, что в нашу одежду, карманы или за пояс «по ошибке» что-нибудь не завалилось, потому что на выходе нас обыщут до нижнего белья.
